Игуменья задержалась, соображая, о чем бормочет баба, спросила:
— Какая еще «клятьба»?
— Дык-дык колды помирал убиенный…
— Убиенный?
— Допреж сказывал…
— Вразуми меня, господи, понять эту женщину! — взмолилась игуменья Пестимия. — О чем ты бормочешь?
— Дык клятьбу взял с меня духовник в бане — батюшка наш, Прокопий Веденеевич…
— Тот греховодник, которого клянет Елистрах?
— Дык сказал мне он до погибели своей: «Ежли, грит, сгину, то отдай Диомида в скит праведнице Пестимии на возрастанье, чтоб грамоту узнал, писанье мог читать, службы править по нашей тополевой вере. А на то дело, грит, клад завещаю — четыре дюжины золотых и часы ишшо»…
Да простит господь Меланью! Она успела окончательно уверовать, что покойный Прокопий Веденеевич завещал клад не Демиду, а только ей, Меланье, а из того клада — четыре дюжины золотых да часики для Демида… А все, что в туесах — для нее, только для нее, рабицы господней! Это она сама скопила золото. Сама. Сама! Сама ямщину гоняла. Сама. Сама! В туесах ее золото, ее золото!..
Игуменья подумала:
— Тебя мучает какая-то тайна?
— Мучает, матушка. Мучает. Про парнишку свово, Про Демушку.
Игуменья кивнула белице-послушнице, и та вышла за двери.
— Поклянись перед создателем, что говорить будешь только правду.
Меланья поклялась, наложив на себя тройной крест.
— Говори.
Пестимия вернулась на лавку.
— Дык мужик мой — ирод, сатано, отринувший нашу праведную веру…
— Тополевый толк — греховный, — укоротила Пестимия. — В чем твоя тайна, говори!
— Дык Филимон-то — мужик — изводит ребенчишку мово, Демушку.
— Изводит? Почему?
— Дык как по тополевой вере народился…
— Причем тут ваша тополевая вера! Не понимаю.
— Дык-дык радела я с духовником…
— С духовником? С каким духовником?
— Дык-дык с тятенькой, со Прокопием Веденеевичем, как со праведником.
— Как «радела»? Говори же ты толком!
— Дык во стане сперва, когда Филимон во тайгу убег от войны той. Хлеб убирали со свекром, и явленье было ему: матушку свою во сне узрил, и она сказала, чтоб он тайно радел со мною, и радость, грит, будет, и у меня народится сын потома.
— Что? Что? — таращилась игуменья. — Спала со свекором, что ли?
— Во стане сперва, а потом дома. В рубище Евы зрил меня, — лопотала Меланья, и ни искорки стыда не было в ее карих, спокойных, как у коровы, глазах.
— Господи! — Пестимия осенила себя крестом. — Так ты парнишку родила от свекора?
— От духовника, матушка,
— Так он же твой свекор?
— Ежли по мужику…
— Помилуй меня! Кем же еще может быть свекор, как не отцом твоему мужу. Ты хоть в грехах-то покаялась?
— Дык пошто? Как по нашей вере…
— Какая вера?! Дикость! Преступность-то! Сожитие со свекором — отцом мужа твоего, это же тягчайший грех, женщина! Судить за то надо, судить! Не божьим, а мирским судом. Бог осудил вас в ту же ночь, как вы позволили себе экий срам. О, господи! Слышишь ли ты! В тюрьму бы тебя со свекором!
— Дык-дык батюшка-то сказывал — святой Лот со дщерями своими, грит…
— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — плевалась Пестимия. — Как же мне с тобой разговаривать, грешница, если ты и греха-то не видишь, когда по уши утопла в грязи и блуде?! Слыхано ли, господи!
— Дык-дык разе я одна тополевка. В Кижарте вот — али вот суседка моя такоже радела с батюшкой и двух дитев народила.
— Господи помилуй, в полицию бы вас! В полицию! Да плетями бы вас, плетями, плетями! Видел царь…
Игуменья осеклась на слове — что поминать царя, когда его пихнули вместе с престолом!
Меланья, не уразумев, за что на нее гневается матушка Пестимия, сказала?
— Дык царь-то не видел. Не было его в стане, когда мы с тятенькой…
— Тьфу, тьфу! Замолкни! Дура ты, что ли, в самом-то деле! И этот ребенок жив?
— Дык привезла к вам, матушка.
Игуменья всплеснула руками:
— Богородица пресвятая, слышишь!? Она привезла ко мне своего выб… — Пестимия не выговорила слово — подавилась. Четки в ее пальцах пощелкивали, будто черт стучал копытцами, танцевал от радости, созерцая нераскаявшуюся грешницу. — О, господи! На старости лет слушать такое…
Игуменья примолкла, а Меланья все так же глядит на нее своими коровьими глазами, ждет милости.
— Что же он завещал тебе, этот блудник и преступник?! И нет ему отпущения грехов!.. Что он завещал?
— Дыд-дык сказал на остатность — мучился от плетей шибко.
— Так его все-таки драли плетями? — обрадовалась игуменья.
— Драли, матушка. Шибко драли казаки…
— Слава Христе, — помолилась игуменья. — Ну, и что он завещал?
— Оставляю, грит, шесть дюжинов золотых на возрастанье Диомида. Четыре, грит, отдай матушке Пестимии, штоб грамоте обучали в скиту и штоб опосля стал духовником, как я…
— Господи! Нераскаявшийся пакостник завещал блуднице, чтоб она на замену ему вырастила еще одного снохача. И она, грешница, привезла в мой чистый скит во грехе и блуде рожденного и просит… Нет, не могу! Сил лишусь, господи!..
VII
Игуменья надолго примолкла.
Четыре дюжины золотых? О чем бормочет нераскаявшаяся грешница?
— Господи! И ты еще жалуешься на мужа своего! Да тут и сам святой растерзал бы тебя, блудница!..
Но — четыре дюжины золотых! Это сколько же? Сорок восемь? Чего сорок восемь? Да ведь она сказала — шесть дюжин. Сперва четыре, а потом шесть. Ох, грешница! Можно ли верить такой грешнице? Пред иконами лжет и не раскаивается!
— Про какие шесть дюжин говоришь?
— Про четыре, матушка. Часы ишшо.
— Ты же сказала — шесть дюжин?
— Дык-дык-дык четыре, матушка. Для скита. Часы ишшо.
— Ты, я вижу, скрытная и жадная. На свое и на чужое добро жадная. Врешь ты богу и мне. Вижу то! Покарает тебя господь, ох, как тяжко покарает. И не искупишь потом свой грех никакими дюжинами, грешница!.. Где эти дюжины и часы?
Меланья показала себе на грудь:
— Тута.
— Покажи.
Сверток в старом платке засунут был между грудей. Меланья достала и протянула матушке Пестимии.
— Встань и сама развяжи на столе.
Развязала. И вот оно — золото
золото
золото
золото!..
И золотые часики на золотой браслетке с каменьями. Игуменья взяла их с платка, разглядывала на вытянутой руке.
— Чьи часы?
— Дык батюшки.
— Такие часы покупают только богатые барыни за большие деньги. Кому он купил часы, старый грешник?
— Дык не покупал… в ямщине заробил, грит.
Золото сверкает на темном платке — сатано скалит зубы, радуется, совращает непорочную святую Пестимию, чтоб спеленать с грешницей Меланьей. Сорок восемь зубов выставил. А все ли они здесь, сорок восемь?
— Четыре дюжины?
— Как есть четыре. Хучь сосчитайте, матушка.
— Не вводи во искушение! Господи меня помилуй! Так
