«Когда я проснусь и обрету Твое подобие, – сказал он, – я порадуюсь такому телу».
А сейчас он направился в лес и случайно (думал он только о еде) наткнулся на целое облако древесных пузырей. Наслаждение было таким же, как и прежде, и даже походка у него изменилась после душа. Он думал, что будет есть в последний раз, но даже теперь считал, что не вправе выбирать излюбленные фрукты. Однако ему повезло – он наткнулся на тыковки.
«Славный завтрак перед казнью», – насмешливо подумал он, роняя скорлупу и вновь испытывая наслаждение, от которого весь мир должен был пуститься в пляс.
«Как бы то ни было, – думал он, – я ни о чем не жалею. Время я провел неплохо. Я побывал в раю».
Он зашел в лес чуть подальше – туда, где гуще росли деревья – и чуть не споткнулся о спящую Королеву. В это время дня она обычно не спала, и Рэнсом понял, что это Малельдил послал ей сон.
– Я никогда ее больше не увижу, – прошептал он. – Я вообще не буду смотреть на женщину вот так, как теперь.
Пока он стоял и глядел вниз, его терзала какая-то сиротская тоска – как бы хотел он, раз в жизни, увидеть Праматерь своего рода вот так, во славе и невинности!
– Иные дары, иная благодать, иная слава, – шептал он. – Но не эта. Этой мы не увидим. Бог все приводит к добру, и все же мы помним об утрате.
Он в последний раз взглянул на Королеву и поспешил уйти.
«Я был прав, – думал он на ходу. – Так больше нельзя. Пора его остановить».
Он долго блуждал среди сумрачных, но ярких зарослей, прежде чем нашел Врага. За это время он повстречал своего приятеля, и в той же позе, что тогда, в первый раз, – дракон свернулся клубком вокруг дерева, но сейчас и он спал. Рэнсом вспомнил, что за все утро он не слышал чириканья птиц, шороха гибких тел, пробирающихся меж кустов, вообще ничего не слышал, кроме рокота волн, и не видел в листве любопытных взглядов. Вероятно, Господь погрузил весь этот остров – или, быть может, весь этот мир – в глубокий сон. На мгновение Рэнсом почувствовал себя бесконечно одиноким, но тут же обрадовался, что счастливые обитатели этого мира не увидят насилия и крови.
Примерно через час, обогнув рощицу пузырей, он внезапно столкнулся лицом к лицу с Нелюдем.
«Он что, уже ранен?» – подумал Рэнсом, заметив кровавые пятна у него на груди; но тут же понял, что Нелюдь, как всегда, испачкался в чужой крови. В его умелых длинных руках слабо билась наполовину растерзанная птица, широко разинув клюв в беззвучном, задушенном вопле. Рэнсом ударил Врага, не успев даже осознать собственного намерения. Вероятно, он бессознательно вспомнил, как занимался в школе боксом, и изо всех сил нанес удар в челюсть левой рукой. Он забыл, что руки его не защищены перчатками, – об этом напомнила резкая боль, когда кулак столкнулся с челюстью, и так сильно, что хрустнули пальцы, а вся рука до плеча заныла и почти отнялась. С минуту Рэнсом приходил в себя, и за это время Нелюдь успел отступить шагов на шесть. Удар тоже пришелся ему не по вкусу, он, кажется, прикусил себе язык – кровь пузырилась у него на губах. Но птицу он не выпустил.
– Значит, теперь ты попробуешь силу, – сказал он по-английски. Голос у него сел.
– Оставь птицу, – приказал Рэнсом.
– Чушь какая, – возразил Нелюдь. – Разве ты не знаешь, кто я такой?
– Я знаю, что ты такое, – ответил Рэнсом, – а какое именно, не важно.
– И ты хочешь бороться со мной? Ты, такой убогий, маленький, жалкий? – сказал Нелюдь. – Может быть, ты думаешь, Он поможет тебе? Так думали многие. Я знаю Его дольше, чем ты. Они все надеются, что Он их спасет, а понимают, что к чему, когда уже слишком поздно, – в лагере, в желтом доме, на дыбе, на костре, на кресте. Разве Он спас Себя Самого? – И Нелюдь, запрокинув голову, взвыл так, что едва не обрушился золотой свод: – Элои! Элои! ламма савахфани?
Рэнсом догадался сразу, что эти слова он произнес на чистом арамейском наречии первого века. Он не цитировал, он вспоминал. Именно так звучали эти слова с креста, хранились веками в пылающей памяти изгоя, и вот этот, жутко кривляясь, передразнивал их. От ужаса Рэнсом на миг лишился чувств, и прежде, чем он пришел в себя, Нелюдь набросился на него, завывая, словно ветер в бурю. Глаза у него раскрылись так, что век вообще не было; волосы дыбом стояли на голове. Он намертво прижал противника к груди, обхватил его, впился ногтями ему в спину, отдирая длинные полосы кожи и плоти. Руки у Рэнсома были зажаты, и как он ни выкручивался, он не мог по-настоящему нанести удар. Наконец ему удалось наклонить голову, он впился зубами в правую руку Врага – сперва безуспешно, но постепенно зубы его проникли так глубоко, что тот взвыл, рванулся, а Рэнсом освободился. Пользуясь минутной растерянностью, он обрушил на Врага град ударов, метя в сердце. Рэнсом сам не ожидал от себя такой быстроты и точности. Он слышал, как его кулаки выбивают из тела Уэстона резкие, всхлипывающие вздохи. Но вот вражьи руки снова приблизились к нему, хищно изогнутые пальцы изготовились рвать тело. Чудовище не хотело боксировать, оно хотело схватить его и рвать. Рэнсом отбил его руку – кость опять столкнулась с костью и противно заныла, – резко ударил в мясистый подбородок, и тут же когти впились уже в его правую руку. Тогда Рэнсом схватил врага за руки и скорее благодаря удаче сумел удержать его запястья.
То, что творилось в следующие минуты, сторонний наблюдатель вряд ли принял бы за поединок. Нелюдь напрягал все силы, какие только мог извлечь из тела Уэстона, стараясь вырвать руки, а Рэнсом изо всех сил старался их удержать. От напряжения противники с ног до головы обливались потом, но внешне они лениво и беззаботно слегка двигали руками. Сейчас ни один из них не мог нанести рану другому. Нелюдь вытянул шею, стремясь укусить; Рэнсом напряг руки и удерживал его на расстоянии. Казалось бы, такая борьба вообще не может кончиться.
Внезапно Нелюдь резко выбросил вперед ногу, протолкнул ее между ногами Рэнсома и зацепил того сзади под коленом. Рэнсом едва устоял. Теперь оба двигались порывисто и поспешно. Рэнсом тоже пытался подставить
