Так лучше. Намного лучше. Сила наполняет меня. Она темная и сладкая, слаще шоколадного торта. И темнее бабушкиного кофе. От нее кружится голова. И я беру ее в ладони. Она тянется тонкими нитями…
Она еще во мне. Теплится темный огонек. Дрожит. И я оживаю. Снова.
Это неприятно. На сей раз возвращение происходит куда более болезненно. Я остро ощущаю, насколько повреждено мое тело. Нити проклятья пронизали его, а следом, по темным каналам, прошелся свет, уродуя то, что еще не было изуродовано.
Уж лучше бы… Боль была явной. Ненавижу. Найду и голову оторву… инквизитору тоже… с его помощью… Кажется, я застонала. И меня услышали. Прикосновение потревожило мое тело, которое больше не являлось телом как таковым, но представляло собой груду плоти, где с трудом удерживалось мое сознание.
Губ коснулось что-то влажное. Теплое. И… я сделала глоток. А потом еще один и еще… я глотала горячую живую кровь, и та унимала боль. Раны стремительно зарастали, не скажу, что это было приятно, однако я терпела. И пила. Ела? Не важно, главное, что я возвращалась… я имела право вернуться. Я… была.
— В кого ты такая дура? — ласково спросил Диттер, убирая руку.
Жаль. Я бы не отказалась еще от нескольких глотков.
— Я блондинка, между прочим, — голос звучал хрипло, сорвано.
Надо же… а место все то же. Темный двор. Огонь вот догорает. Забор почти обвалился, и дождь льет темною стеной. Я промокла до капли, кажется, слегка обгорела, но не от керосина…
Диттер вздохнул и поинтересовался:
— Встать можешь?
Оказывается, я лежала. На грязной земле, в луже почти. Правда, голову дознаватель удобно устроил на своих коленях, что добавляло некоторого напрочь неуместного романтизма… разве что в моем воображении существующего.
— Могу. — Я села.
Кровь… найду того урода, который в меня этой гадостью кинул и… и интересно, во всех источниках вернувшихся полагали практически неуязвимыми. Яд, сталь… даже заговоренное серебро, помнится, не способны были причинить вреда. А вот проклятье…
— Тебе стоит вернуться, — Диттер был мокрым. — Пока никто не спохватился… и мне тоже.
— А… дом?
— Его не тронут. Помнится, ты упоминала, что у тебя телеграф имеется?
— Имеется. И телефон тоже.
— Хорошо, — Диттер помог мне встать. — Тогда стоит поспешить. Только… отойди, ладно?
Он сам вывел меня за ограду, а после вернулся к дому. Я не видела, что именно он сделал, просто в какой-то момент над домом вспыхнуло белесое пламя.
Двойная защита? Так надежней.
Возвращались мы вместе. И лишь у ограды я отступила: он прав, меня не должны видеть. Забраться в дом по плющу оказалось не так и просто, и уже оказавшись в комнате, я с трудом удержалась, чтобы не рухнуть на кровать.
Сначала переодеться. И порядок навести.
Я вызвала Гюнтера, который явился незамедлительно. Два щелчка пальцами — и мокрые следы на подоконнике исчезли, как и комочки грязи, которые несколько портили внешний вид паркета. Вспыхнула и рассыпалась пеплом мокрая одежда. И пепел тоже убрался. Надо будет повысить оклад, хотя… наш род всегда умел ценить верность.
— Благодарю, — я приняла чашку горячего шоколада. Крови бы лучше. Интересно, каков на вкус шоколад с кровью? Надо будет как-нибудь на досуге попробовать…
— Господа из жандармерии изволили интересоваться, — Гюнтер вытер капли со стекла. — Где вы пребываете и даже настаивать на встрече, однако я сумел убедить, что когда вы в лаборатории, то не следует отвлекать вас от эксперимента…
— Еще раз благодарю и… сейчас спущусь. Минут через пятнадцать можешь привести, коль они так сомневаются…
В лаборатории было прохладно. Работала вытяжка. Пара флаконов. И перегонный аппарат, в котором булькает темное отвратительного вида варево. На самом деле это всего-навсего березовый деготь, наилучшее средство для кожных болезней, да и без болезней неплох. Смешанный с лимонным соком и особым сортом глины великолепно отбеливает кожу. И в шампуни добавить можно. Пара пучков травы. Склянки.
Печь и раскаленная докрасна емкость. Создать иллюзию работы не так уж сложно. И когда раздается вежливый стук в дверь, я бросаю в миску пару кристаллов металлической соли. Испаряется она с шипением, производя в огромном количестве белый вонючий пар… Мерзость редкостная.
Пар стремительно заполнял лабораторию — для этого пришлось временно отключить вытяжку, и жандарм, сунувшийся было поперед Гюнтера, закашлялся.
— Вас не учили, что лезть ведьме под руку — не самое полезное для здоровья занятие? — поинтересовалась я, поправляя очки.
— И-извините… — донеслось из-за двери.
Кто-то кашлял. Кто-то матерился, не зло, но от души.
— Что нужно?
— У… у нас приказ… п-проверять…
— Проверили?
— Да.
— Убирайтесь.
Совету они последовали. Надеюсь, им хватит ума прописать в отчете, что проверки они устраивали, как и положено, регулярно, каждый час или как там им велено, я же включила вытяжку и убрала кастрюлю с печи.
И сползла. Присела, опираясь на стену. Чувствовала я себя… нет, не сказать, чтобы совсем уж погано, хотя разумом и всецело осознавала, насколько мне повезло. Просто… слишком много всего случилось в размеренной моей не-жизни. И память опять же.
Были ли те разговоры, которые вдруг выплыли? Или же разум мой на пороге смерти придумал, сочинил сказку, отвлекая от дел насущных? Не знаю. Я сжала виски ладонями.
— Это ты? — Диттер не стал стучать. — Скажи, почему оно все случилось… вот так, а? Неправильно?
Он не стал притворяться, что не понимает вопроса. Но сел рядышком и взял меня за руку.
— Тебе плохо?
— Плохо.
Леди можно быть слабой, правда, в исключительных случаях, а я… я мертвая. Мне можно.
— Такое… иногда бывает. Знаешь, — его рука была теплой, а сердце билось часто и ровно. — Когда я только начал выезжать… нас готовили. Никто не выпустит неподготовленного кадета в поле… показывали снимки. Рассказывали… мы изучали дела прошлого, факты. Данные. Пробовали свои силы… результат известен, но процесс… это казалось игрой. Безумно увлекательной игрой. Кто первым поймет, куда бежать, кто получит похвалу
