8
Клэр отыскала его на пустой автостоянке, где он мерил шагами очертания большого храма Петры. Он взглянул на нее, когда она повторила его имя, и покачал головой, немного сбитый с толку.
— Это центральная арка с театроном, — пояснил Блэкетт. — Восточный и западный коридоры, — показал он. — В центре — передний двор, за ним — пронеос, а далее — большое пространство нижнего теменоса.
— И всё это, — добавила она, изобразив легкий интерес, — нечто вроде мысленной реконструкции Петры.
— Да, городского храма.
— Розово–красного города вдвое младше самого времени? — с легкой издевкой уточнила она.
Блэкетт грубо взял ее за руку и увлек в тень пятиэтажного здания из кирпича и бетона, где когда–то колдовали специалисты по нейрофармацевтике.
— Клэр, мы не понимаем сути времени. Посмотри на эту стену, — он ударил по ней кулаком. — Почему она не рухнула, когда переместили Луну? Почему землю не раскололи ужасные землетрясения? Лунные приливы каждый день изгибали земную кору, Клэр. Поэтому она должна была сотрясаться, компенсируя изменившиеся напряжения. Они и это предусмотрели?
— Ты имеешь в виду динозавров?
Она вздохнула и изобразила на лице терпение. Блэкетт уставился на нее.
— Кто же?
— О… — Сегодня на ней были темно–красные кюлоты и зеленая шелковая блузка, тяжелые волосы схвачены банданой, глаза скрыты темными фотохромными очками. — Так профессор еще не поведал тебе свою последнюю теорию? Рада слышать. То, что вы проводите вместе так много времени, вредно для вашего здоровья. Folie à deux[70] вылечить труднее, чем простую защитную иллюзию.
— Ты разговаривала с Кафеле Массри? — изумился он. — Он же отказывается впускать женщин к себе в дом.
— Знаю. Мы поговорили через окно спальни. Я принесла ему суп на обед.
— Боже праведный.
— Он заверил меня, что шестьдесят пять миллионов лет назад динозавры перевернули Венеру вверх ногами. Они были разумными. Не все, разумеется.
— Нет, ты что–то не так поняла…
— Возможно. Должна признать, что не очень внимательно слушала. Меня гораздо больше интересовали скрытые эмоциональные тенденции.
— Само собой. Черт, черт!
— Что такое теменос?
Блэкетт на миг ощутил возбуждение.
— В Петре это было прекрасное священное помещение шестиугольной формы, три его колоннады увенчивались скульптурами в виде слоновьих голов. Вода в храм поступала через каналы, видишь?..
Он снова принялся расхаживать по плану Петры, убежденный, что это ключ к его возвращению на Венеру. Клэр шла рядом, что–то очень тихо бормоча.
9
— Как я понял, ты разговаривал с моей пациенткой.
Блэкетт постарался лишить сказанное даже намека на неодобрение.
— Ха! Было бы очень невежливо, Роберт. Есть ее суп, храня. Полное молчание. Кстати, она утверждает. Что ты ее. Пациент.
— Это безобидный вариант проекции, Массри. Но ты понимаешь, что я не могу обсуждать своих пациентов, так что нам придется немедленно оставить эту тему. — Нахмурясь, он посмотрел на египтянина, потягивающего чай из полупустой кружки. — Могу лишь сказать, что Клэр очень искаженно восприняла твои мысли насчет Венеры.
— Она прелестная молодая женщина, но. Похоже, мало на что обращает внимание. Кроме своего гардероба. Но, Роберт, я должен был. Рассказать кому–нибудь. Ты был не очень отзывчив. Вчера вечером.
Блэкетт поставил кружку с уже остывающим черным кофе. Он знал, что ему не следует пить что–либо с кофеином, потому что тот делает его нервным и дерганым.
— Ты ведь знаешь, мне неприятно все, что попахивает так называемым разумным замыслом[71].
— Не волнуйся, мальчик мой. Этот замысел явно разумен. Глубоко разумен, но. В нем нет ничего сверхъестественного. Как раз наоборот.
— Но всё же… динозавры? Я на днях разговаривал с псом, так он высказывался в пользу «катаклизма сингулярности». На мой взгляд, что в лоб, что по лбу…
— Но неужели ты не видишь? — Тучный библиофил с трудом передвинулся к стене, волоча за собой подушку. — Это две стороны. Одного и того же аргумента.
— А-а… — Блэкетт поставил кружку, охваченный желанием сбежать из этой заплесневелой комнаты, наполненной миазмами болезненного отчаяния. — Не просто динозавры, а абстрактные динозавры.
Невозмутимый Массри поджал губы.
— Возможно. На самом деле.
Дыхание у него вроде бы улучшилось. Не исключено, что общение с привлекательной молодой женщиной, пусть даже через приоткрытое окно, взбодрило его.
— Полагаю, для такого аргумента у тебя имеются доказательства и несокрушимая логика?
— Естественно. Тебе никогда не приходило в голову. До какой степени маловероятно. Что западный берег Африки. Так точно совпадает. С восточным берегом Южной Америки?
— Я понял твой аргумент. Континенты когда–то были едины, а потом разошлись. Тектоника плит развела их на тысячи миль. Это очевидно даже на взгляд, но столетиями в это никто не верил.
Египтянин кивнул, явно довольный своим способным учеником.
— И насколько маловероятно, что. Видимый диаметр Луны варьирует от двадцати девяти градусов двадцати трех минут до тридцати трех градусов двадцати девяти минут. Между апогеем и перигеем. В то время как видимый диаметр Солнца варьирует. От тридцати одного градуса тридцати шести минут до тридцати двух градусов трех минут.
Усилия, вложенные в этот монолог, явно утомили старика, и он откинулся на грязные подушки.
— Поэтому мы можем видеть солнечные затмения, когда диск Луны закрывает Солнце. Совпадение, и не более того.
— Неужели? А как насчет такой эквивалентности? Период вращения Луны. Двадцать семь и тридцать две сотые дня. А период вращения Солнца. Допускающий течения на его поверхности. Составляет двадцать пять и тридцать восемь сотых дня.
Блэкетту показалось, что по его коже поползли мурашки, и он заставил себя успокоиться.
— Неужели настолько близко, Массри? Это сколько… Восемь процентов разницы?
— Семь. Но, Роберт, вращение Луны замедляется по мере того, как она отдаляется от Земли, потому что его тормозят приливы. Тормозили. Можешь угадать, когда лунный день был равен солнечному?
— Кафеле, что ты хочешь мне сказать? В четвертом году до нашей эры? В шестьсот двадцать втором году нашей эры?
— Нет, это не дата рождения Христа или Мухаммеда. По моим расчетам, Роберт, это было шестьдесят пять с половиной миллионов лет назад.
Блэкетт откинулся на спинку стула. Он был по–настоящему
