— И чтобы добиться этого, понадобилось собрать несчетные армии, принять облик колосса, шагающего во главе воинства… потребовалось спланировать, как отыскать и уничтожить меня?
Фаббро посмотрел на Таувуса, то ли хмурясь, то ли улыбаясь одновременно.
— Да, — согласился Таувус. — Именно для этого.
— Но где теперь эти армии? — вопросил Фаббро. — Где шагающий колосс? Где эти «мы», о которых ты говорил? Рассеялась тьма энергии, так ведь? И чем ближе ты подходил ко мне, тем быстрее все распадалось. Все они вернулись ко мне, и ты знаешь об этом: твои армии, твои братья, твои сестры. Все они вернулись ко мне и попросили разрешения снова стать моей частью.
Несколько глазков на Плаще вопросительно поглядело вверх — на лицо Таувуса, другие оставались прикованными к Фаббро, вновь взявшемуся за бинокль и, казалось, наблюдавшему птичью жизнь на озере.
«Стреляй, и ты станешь Фаббро, — посоветовал Павлиний Плащ. — Ты станешь тем, к кому вернулись все армии и Пятеро. Твоя мнимая изоляция, твое кажущееся умаление вызваны исключительно тем, что вас здесь двое, две соперничающие версии оригинального Фаббро. Но я укрываю тебя, а не его. И оружие есть у тебя».
Фаббро положил свой полевой бинокль и вновь обратился к замершему возле него человеку.
— Иди сюда, Таувус, — принялся уговаривать он, похлопывая по бревну. — Иди сюда и садись. Я тебя не укушу, обещаю. Кроме того, конец совсем близок. Мы с тобой оба слишком стары, и сегодня уже поздно играть в такие игры.
Таувус подобрал еще один камень и швырнул его в озеро. Рябь разбежалась по гладкой воде. Утки всполошились, а одна из них расправила крылья и неуклюже перелетела на пару метров подальше, шлепая по воде перепончатыми лапами.
— Армии не имеют значения, — изрек Таувус. — Как и Пятеро. Тебе это известно. В нашей ситуации они представляют собой всего лишь силовые поля, кружащие и извивающиеся между тобой и мной. Значимо здесь лишь то, что я не пришел к тебе. Да. Лишь это важно по–настоящему.
Фаббро смотрел на собеседника и молчал.
— Я создал для них этот мир, — продолжал Таувус, беспокойно расхаживая взад и вперед. — Я дал им прогресс. Я дал им свободу. Я дал им города и государства. Я дал им надежду. Я дал им нечто, достойное веры, и цель, к которой можно стремиться. Ты сделал просто скорлупку. Заводную игрушку. И только я, подняв восстание, преобразил ее во вселенную. Иначе с какой стати все они последовали за мной?
Он поискал взглядом очередной камень и, обнаружив особенно большой, запустил его еще дальше в озеро. Всплеск поднял в воздух целую стаю птиц.
— Пожалуйста, сядь, Таувус. Мне действительно очень хочется, чтобы ты сел рядом.
Таувус не ответил. Фаббро пожал плечами и отвернулся.
— А как ты считаешь, по какой именно причине они последовали за тобой? — спросил он чуть погодя.
— Потому что я был твоим подобием, но не тобой, — без промедления ответил Таувус. — Я был как ты, но в то же время оставался одним из них. Ведь я стоял за мир, принадлежащий тем, кто жил в нем, и не был просто твоей игрушкой.
Фаббро кивнул.
— Именно этого я и хотел от тебя, — задумчиво сказал он.
День клонился к вечеру. Восточную гряду вершин за водой золотило опускавшееся солнце.
— После того как закатится светило, — спокойно молвил Фаббро, — мир прекратит свое существование. Все уже вернулись ко мне. Пришло время и нам с тобой уладить отношения.
Таувус был захвачен врасплох. Как мало, оказывается, осталось времени. Похоже, он где–то просчитался, не имея возможности взирать с Олимпа, на котором до недавних пор обретался Фаббро, наслаждавшийся перспективой, видимой из Мыслеконструктора. Ему и в голову не приходило, что конец настолько близок.
Однако выказывать свое смятение Таувус не намеревался.
— Полагаю, ты будешь читать мне нотации относительно всех страданий, которые принесли мои войны, — говоря это, Таувус собирал камни по всему берегу, собирал быстро, в спешке едва ли не отчаянной, словно они имели воистину жизненное значение. — И еще, думаю, хочешь напомнить обо всех детях, лишенных мною родителей, — продолжил он.
Он бросил камень. Всплеск. Брызги.
— И о насилии, учиненном всеми конфликтующими сторонами, — проговорил Таувус, швырнув новый камень, — и о пытках, — добавил он, метнув еще один, — и о массовых казнях.
Камни закончились. Таувус сердито глянул на Фаббро.
— Полагаю, ты также хочешь осудить меня за превращение крепких фермеров, охотников и рыболовов в пассивных рабочих, жителей скучных городов, день ото дня производящих предметы непонятного для них самих назначения и проводящих свои вечера за созерцанием движущихся картинок на экранах, изготовленных для них другими рабочими.
Покачав головой, он отвернулся, как бы разыскивая взглядом новые камни.
— Я привык представлять тебя в виде некоего стороннего наблюдателя, — продолжил он. — Так было и когда мы воевали, и когда проводили индустриализацию, и когда сгоняли людей с земель… во все эти трудные времена. Я привык представлять, как ты осуждаешь меня, цокаешь языком, качаешь головой. Но лучше попробуй сам привнести в мир прогресс без единого негативного последствия для кого бы то ни было. Попытайся, если хочешь.
— Иди же сюда, Таувус, — позвал его Фаббро. — Сядь рядом со мной. Ты знаешь, что не собираешься уничтожать меня. Ты знаешь, что не можешь реально изменить ход событий, которые должны произойти в этом мире, как и в любом другом. Тебя оставили не только твои армии, Таувус, но и твоя стальная воля. Она более не имеет смысла.
Однако Плащ предлагал иную точку зрения.
«Уничтожь Фаббро — и станешь им, — безмолвно нашептывал он. — И тогда сможешь перевести назад стрелку часов».
Таувус понимал, что Плащ прав. Без Фаббро, способного помешать ему, он и в самом деле сумел бы отсрочить конец — не навсегда, но еще на несколько поколений. И все это время мог править в Эсперине так, как никогда не правил до того, без Фаббро,
