Наконец, девушка вытянулась на свернутом запасном, выстиранном перед рейдом плаще. Она лежала полностью обнаженная, потому что в остатках воды выстирала тунику и сублигакулюм и развесила их на веревках, поддерживающих изнутри палатку. В случае тревоги она успеет быстро одеться — проверено не раз.
Из последних сил она все же перевязала руку чистым бинтом и даже приложила мазь — рука ей еще нужна была в бою.
Во сне она снова увидела Дария — его серые смеющиеся глаза над своим лицом, его умелые руки.
— Дарий, ну разве так можно? — воспротивилась она тогда, когда он предложил ей впервые помыться в палатке, которую они делили на двоих.
— А что такого? — удивился он. — Ты же моешься вместе со всеми, и ничего. А тут и сблигакулюм можешь скинуть.
Он обдал ее полным восторга взглядом, как будто и не было за плечами трехсуточного рейда по пустыне, и прибавил заговорщицким шопотом:
— И складочки потайные все свои промоешь. А?
— Что ты несешь? — вытаращилась она на друга, от которого такой вольности не ожидала.
— Несу? Воду. Нам с тобой, моя красавица Гайя.
— Красавица! Нашел красавицу, — горько усмехнулась она, проведя рукой с въевшейся под обломанные ногти чернотой по почти наголо, как и у него, обритой голове. Это тоже была идея Дария, успевшего до когорты спекулаторум повоевать в здешних краях.
— Гайя, ты и правда красавица! А египетские царицы тоже, кстати, голову брили. Они парики носили.
— Все-то ты знаешь! — усмехнулась она, но признала, что такое мытье гораздо удобнее и приятнее, чем на глазах у всего гарнизона, так и не понявшего, парень она или девушка. Да и не гадавшего особо — не бывает же таких римских девушек, обритых наголо и скачущих на диких лошадях за бандитами.
Они помогли друг другу содрать с себя многодневный пот, покрывавший их тела липкой коричневой грязью, причем Дарий откровенно хулиганил и, пользуясь теснотой палатки и прикрываясь необходимостью помочь Гайе то отмыть спину, то и вовсе ягодицы, всячески норовил провести своей грудью по ее груди, соприкоснуться животами, размазывая по ним обоим нежную, густую пену местного мыла с одуряющим запахом троянды. Эти ощущения будоражили Гайю, несмотря на усталость.
— Гайя! Ты такая теперь чистенькая, — не унимался Дарий. — Так и хочется тебя всю обцеловать, как приносящую удачу статую. Всю-всю, не пропуская ни единого куточка твоего прекрасного тела.
Он прижал ее к себе, такой же отмытый дочиста, влажный от прохладной воды и тоже полностью обнаженный. Стал целовать губы, продвинулся к уху, спустился по шее. Она сначала вяло протестовала, а затем ее тело стало невольно отзываться на его ласки.
— И твои потайные складочки я тоже поцелую, — игриво шепнул ей Дарий, опускаясь медленно перед ней на колени, спускаясь губами по животу и ниже.
Она невольно издала короткий стон, а он мгновенно выпрямился и подхватил ее на руки, опуская на расстеленный плащ.
— Гайя! Забудь все. Я люблю тебя. И всегда любил. С первого раза, как увидел. Но ты любила Марса, и я не стал тебе мешать. И не важно, что ты старше меня на четыре года. Война всех сравняла.
Она унеслась к ярким сирийским звездам в его руках.
А ночью их подняли по тревоге — поганцы прорвались к самому форту. И вот уже Дарий кусает губы, силясь вырвать стрелу, пробившую пластину его доспеха на животе…
— Гайя, — хрипел он, пока она его бинтовала. — Не плачь. Все образуется. И я еще снова и снова буду тебя целовать. Тебе же хорошо со мной?
Она кивнула:
— Конечно! И я вовсе не плачу. Это песок попал в глаза.
Она чувствовала себя виноватой перед Дарием — эта стрела предназначалась ей, как и та, что летела в нее на лестнице императорского дворца. Дарий второй раз закрыл ее собой. Она ни к месту вспомнила, что вовремя их безумной ночи Дарий вдруг шепнул:
— Я Дарий, а не Марс…
Видимо, имя Марса невольно сорвалось тогда с ее губ.
Марс, видевший, в какой палатке скрылась Гайя, не сдержался и все же решился зайти к ней. Он долго выжидал, пока форт погрузится в относительный покой и не будет столько лишних глаз.
Наконец, неслышной тенью он скользнул к палатке и еще успел подумать про себя, что если бы вот так просочился бы враг, то Гайя была бы мертва. И караул не заметил его. Марс решил, что во что бы то ни стало завтра же вместе с Гайей покинет это проклятое место.
Девушка спала, раскинувшись на плаще, и совершенно обнаженное ее тело, на котором причудливо выделялись дочерна загорелые лицо, шея, руки, ноги и молочно-белое тело с похудевшими, но все равно упругими грудями, нежно светилось в темноте.
Марс приблизился и поцеловал ее губы, сухие и растрескавшиеся.
Она пошевельнулась и пробормотала его имя. Он прислушался — нет, он не ошибся. Во сне она все же звала его, а не Дария.
— Я здесь, моя хорошая, — и он уже не смог остановиться.
Он целовал ее, покрывая поцелуями все ее исхудавшее, ставшее еще более крепким тело, наслаждался вкусом промытой нежной кожи, гладил короткие завитки золотистых волос. И, уже совсем готовый пойти до конца, он раздвинул рукой бедра девушки, усталой и измученной настолько, что у нее не было сил не только отогнать его, но и открыть глаза. Но, увидев стертые песком до кровавых ран ее бедра, он в ужасе отдернул руку — не из отвращения, а из страха причинить ей еще больше боли.
— Милая моя Гайя… Прости меня, — бормотал Марс между поцелуями и ласками. — Прости, если сможешь. Знаю, ты вышвырнешь меня вон, как только проснешься… Но позволь мне напоследок насладиться прикосновениями к тебе. Моя нежная, милая, прекрасная Гайя… Как же я, дурак, виноват перед тобой! Что же ты с собой позволила им сделать!
Он обнял ее осторожно и бережно, положив рядом меч — надежды на гарнизон форта у него не было окончательно, да и Гайя спала настолко крепко, что вряд ли бы проснулась сейчас при приближении врага. А ведь он знал, что она сумела в лудусе, даже напоенная Ренитой сонным отваром, сразиться с наемными убийцами, проснувшись за мгновение до своей смерти.
Наутро, проснувшись в его объятиях, Гайя прикрыла глаза снова, взмахнув густыми, даже здесь не выгоревшими ресницами.
— Марс…
— Да, моя любимая.
— Зачем? Зачем ты будоражишь прошлое? Оно осталось за сотни миль отсюда. И Гайя там мертва. К кому ты пришел сюда этой ночью? На что надеялся?
— Я здесь, с тобой. И больше уже никуда никогда тебя не отпущу!
