— А что ты с ними будешь делать?
— Сушить. Заваривать, — она виновато улыбнулась. — Прости. Ты хотел погулять, отдохнуть. А теперь тащишь этот мешок.
— Он не такой уж и тяжелый. Могу и тебя на руки взять.
— Не надо. А как же я буду собирать хвощ?
Он рассмеялся:
— Да ты не о лекарствах можешь думать?
— Могу. Но когда лекарства понадобятся, то начинать думать о них будет слишком поздно…
— Ты не голодная?
— Немного, — она вспомнила, что ушли они с самого утра, и не могла сообразить, успел ли поесть Таранис, потому что сама даже не пошла получать свою порцию каши, торопять закончить стирку бинтов, чтобы не упускать такой погожий день для просушки.
— Тогда нам придется пройти еще чуть-чуть.
— И что? Дай угадаю. У тебя там охотничьи силки?
— Лучше. У меня надежные друзья.
— Ты их съесть собрался, что ли?
— Увидишь.
Таранис знал, что Рагнар, тоже освободившийся от дежурства при сенаторе в это утро, уже отнес и поставил в оговоренное место корзину с едой.
— Ну-ка. Приглядись к тому кусту.
— Ничего не вижу, — она закрутила головой. — Ой, корзинка. Это же чужое, не трогай!
— Ренита, это наше. Ну хорошо, если ты так не боишься всего неожиданного, придется признаться, что ее недавно Рагнар принес.
— Откуда ты знаешь? Я вот Рагнара бы заметила. Тут же только кусты и луг. А он огромный.
Таранис искренне рассмеялся, снова пользуясь возможностью прижать ее к себе:
— Рагнар воин. И пройти тихо и незаметно для него не сложно.
— Тогда ладно. Ой. Подожди-ка. Так вы с ним все заранее задумали?! А если бы я не пошла?
Он замер — и ведь действительно. Они с Рагнаром даже предположить не могли, что Ренита категорически откажется.
— А если бы тревога? — выкрутился он.
Ренита вздохнула:
— А и правда? Если тревога? А нас нет.
— Услышим. Кони пронесутся.
— Точно? Ой, но тогда и нас заметят?
— Нет. Нас не видно за холмом и кустами. Так что мы один в этом мире.
— А пастух какой?
— Впреди него будут козы, Ренита. Их ты точно услышишь. Это не Рагнар.
Он закрыл ей рот поцелуем. Она рассмеялась — наконец-то спокойно и искренне.
— А я и правда голодная…
— А я-то как!
— Так ты не ел?
— Побеги твои?
— Нет, утром, в лагере.
— Нет. Тебя пошел уговаривать прогуляться.
— Ой, мне так стыдно… Я даже не спросила. Ты же ослабеешь.
— И упаду. К твоим ногам, — и он действительно рухнул в траву у ее ног, схватив ее за лодыжки так, что она не удержала равновесие и села на его подставленный бок. — Так что не покормишь если, так и буду тут лежать.
— В смысле покормишь?
— А у меня нет сил даже руками шевелить. Ты мой лук пробовала натянуть?
— Нет, конечно.
— Попробуй. А я еще и мешок волок.
— Да сдался тебе этот мешок! Хочешь, сама понесу дальше…
— А хочешь, я и тебя понесу? Предлагал же. Но хорошего коня кормить полагается, — и он извернулся своим большим гибким телом так, что его голова оказалась на ее коленях.
Она порылась в корзинке и достала сыр, лепешки, миску с жареной рыбой и пучок свежего весеннего латука.
— Готов?
Он прикрыл ресницам глаза, исподволь наблюдая за ней.
Ренита клала ему еду в рот, и он с каждым кусочком захватывал слегка губами ее пальцы.
— Давай-ка я теперь тебя покормлю.
— Нет, я так не сумею…
— Научу, — и он обнял ее, затащил к себе на колени. — Ну-ка, открывай ротик.
— Ох, Таранис, чем же мы занимаемся… — прошептала она.
— Мы всего лишь любим друг друга. И целый мир сейчас для нас с тобой.
Боги были к ним благосклонны — и день тихо перешел в вечер, такой же тихий и спокойный. Они снова ласкали друг друга — на этот раз в небольшой роще пиний, и терпкий запах прогретой солнцем молодой хвои пьянил и заставлял забыть о повседневных хлопотах. И, наконец, счастливые и усталые, вернулись в лагерь, ловя по-доброму завистливые взгляды, то Ренита тихо шепнула Таранису:
— Спасибо. Я так счастлива. Так счастлива с тобой…
* * *Гайя устало присела на край корта триремы. Она только сейчас почувствовала, как болит натруженная левая рука, как разламывается грудь после долгого ныряния и борьбы с волнами, пока она распутывала Марса и пока они плыли, удерживаясь за веревку. Она взглянула на свои ладони — и удивилась, каким образом смогла удержать в них оружие: кожа была содрана грубой пенькой до крови.
— Дай-ка, — рядом оказался Марс. — Гайя, милая моя…
Он смотрел на нее так, как будто сам ощущал всю ее боль и усталость — впрочем, он тоже все это прошел вместе с ней. И действительно мог представить, насколько тяжело сейчас Гайе, если и он еле стоит на ногах после боя с пиратами.
— Может, притащить сюда этого сирийца? Он вроде ребят неплохо перевязал.
— Нет. Никаких сирийцев. Со ссадинами к врачу? Я в детстве хуже руки сдирала. Когда по деревьям лазила. И ничего. Поплюешь. Лист подорожника приклеишь. И все.
— Мы в море. Тут нет подорожника, — вздохнул Марс, бережно беря ее руки в свои. — Вот если бы я мог полечить твои руки поцелуями…
Она посмотрела на него с легкой насмешкой:
— Марс. Тогда бы ты составил бы конкуренцию сирийцу… Перецеловал бы всю команду…
— Ты неисправима, — он сделал попытку ее обнять, но Гайя отстранилась и резко поднялась на ноги.
— Что ж, предлагаю еще раз пройти по кораблю. Если ребята отыскали этого сирийца в углу под тряпками. То кто его знает, сколько тут углов и сколько тряпок. И кстати, о тряпках. Надо все тут перестирать и ребятам раздать. Они ж голые совсем.
— А ты не знала, что гребцов держат полностью обнаженными?
— Зачем?
— Они же отливают прямо в отверстия весельные. Чтоб времени не теряли, развязывая набедреник. Они ж скованы по рукам и ногам. Сама видела.
— Ужас, — прошептала Гайя. — Бедные ребята. Но вроде не сломались. По крайней мере, в большинстве. И хорошо, что среди них оказался хоть кто-то, кто умеет управлять кораблем.
Она окинула взглядом палубу, на которой уже по-хозяйски распоряжались те освобожденные ими гребцы, которые до плена были моряками на военных кораблях Римской империи. Некоторые мужчины изъявили желание помогать им на тех работах, где не требуется особых знаний, но нужна толковая голова и крепкие руки. Гайя разрешила — понимала, что этим уже невмоготу снова спуститься в темноту и духоту весельной палубы. Но кто-то должен был оставаться и на веслах — хотя даже на военных кораблях использовали труд приговоренных к галерам преступников. А здесь людям, прошедшим уже все мыслимые и немыслимые муки, она была вынуждена предложить вновь вернуться к этому выматывающему и отупляющему труду. Не надо было особо вдумываться, чтобы понять — раз часть людей поднялась к парусам и веревкам, то на оставшихся гребцов резко возрастет нагрузка. Для себя она решила, что тоже будет спускаться к гребцам и отрабатывать свои часы на веслах
