Он подумал, прощаясь с Марциалом, что жизнь все же расставляет все по местам. Даже вознесясь очень высоко, сенатор оставался единственным родственником, не отказавшимся от своей сестры, матери Кэма. После одной-единственной ночи любви, на которую решилась юная патрицианка, потрясенная красотой и статью дорогого телохранителя своего отца, родился сын — совершенно не похожий на древнюю и породистую семью Марциалов. Мальчишка был крупным, здоровым, но с удивительными васильковыми глазами и очень светловолосый. Гордая красавица Марциала, оплакав отданного на арену и погибшего там в бою своего несчастного возлюбленного, однажды ночью собрала вещи и пеленки в узелок и с сыном на руках покинула ставший негостеприимным родительский дом.
Она работала в фуллонике и растила сына — трудно, но без попреков от многочисленных родственников. Мальчишка рос хорошим сыном, но грозой всего квартала. И Марциале приходилось то извиняться перед соседками за обрушенную черепицу с сарая, по которому затеял прыгать ее сын со всей компанией мальчишек из их инсулы, то лечить его рассаженные до кости кулаки, когда жилистый вихрастый подросток встал один против двоих взрослых пьяных рыбаков, решивших прижать в углу на улице дочку соседа-писаря.
Мать он схоронил уже после того, как пошел в армию и смог поддержать ее угасающие силы своим жалованием. Служилось Кэму легко — ему очень хотелось достичь многого, чтобы порадовать мать, а здоровья благодаря ее заботам и тайком скормленным ему своим кускам было не занимать.
И вот сейчас, лежа на коленях Гайи, Кэм вспомнил мать, ее ласковые натруженные руки, тихий голос — она так и не научилась сварливо браниться с соседками. Хотя ей это вскорости и не надо стало — как только подрос сын, способный появиться как из под земли, едва кто-то пытался что-то сказать его матери обидное, и закрыть ее собой. Казалось бы, мальчишка десятилетний, но босые ноги крепко стояли на мостовой, а вихрастая светловолоса голова так упрямо набычена, и сверкают нездешние пронзительно-синие глаза — и никто уже не смеет попрекнуть Марциалу грехом юности.
— Кэм, так что случилось? Болит где? Голова? — ласковый, слегка встревоженный голос Гайи ненадолго вернул его к реальности из того далекого Рима, в котором он рос на шумной и многолюдной улице Аргилет.
Он молча поймал ее руку, прижал к губам, поцеловал ладонь, поднялся губами к запястью:
— Уже все хорошо. Ты не дала мне разбить голову? Я же мог тебя запросто раздавить. Ты такая маленькая и хрупкая.
— Я крепкая. Так что поймала. Вот разве что положить пришлось к себе на колени. Ты уж прости.
— Это драгоценная награда для меня, — вздохнул он, собираясь с силами и прикрывая глаза от еще нахлестывающей его боли в висках.
И с этой пульсацией и багровыми кругами в глазах приходили все новые картины. Вот он входит в порт Александрии на носу северного, никогда не виданного здесь корабля, и тут же начинает торговлю украшениями, медом, оружием, якобы привезенными им с далекой родины.
Он вполне справлялся со своим заданием — успешный и экзотический торговец, он привлекал к себе всех жителей Александрии. С ним стремились дружить, при нем проговаривались о секретах и чаяниях — кто мог подумать, что этот любвеобильный красавец с выгоревшими на солнце почти добела длинными не по-здешнему волосами может вообще интересоваться чем-то, кроме звонкой монеты и красивых египетских девчонок, выстраивавшихся возле его дверей в надежде обратить на себя внимание. Но гордый синеглазый торговец, одинаково легко управляющийся с весами и мечом, который грозно посверкивал рукоятью у него за плечом, не снисходил до уличных девок — так, разве что в первые дни дал им повод восторгаться на всех углах горячими ночами и огромным гибким телом. Поговаривали, и не без основательно, что в постель синеглазлого варвара запрыгнула верховная жрица Исиды — но кто ж решиться ее обсуждать вслух?
А Кэм, относя на руках под утро истомленную любовью и размякшую до крайней откровенности жрицу в ее дом, возвращался и со злой усмешкой оттирал запаренной золой все следы ее удушливо-сладких благовоний и звериный, резкий женский запах. Он и сам не мог объяснить, почему так стеснялся своего связного, двадцатидвухлетнего Дария, служившего в местном форте и частенько заходившего в лавку Кэма посмотреть оружие и показать его в тренировочном поединке.
Но вот что-то не сложилось, где-то он допустил ошибку — ругнулся на родном языке, да еще на той латыни, на которой разговаривают только сами жители простонародных кварталов. И дальше воспоминания шли кровавыми кусками и такой болью, что он невольно застонал. И снова ощутил нежные прохладные пальцы Гайи на своем пылающем лбу:
— Ты что-то вспомнил? Ты мне хотел что-то сказать еще в трюме…
Он вспомнил. И знал теперь точно, куда и кому должен передать сведения о том, как изготавливают дурь, которую затем переправляют в Рим, наводняя город потерявшими себя молодыми парнями, которые уже не хотят ни защищать город, ни украшать его.
— Нет… Так ничего и не пришло… — он провел рукой по лбу, снова нащупывая ее руку.
И, хотя тот момент он вспомнил отчетливо — летящий в грудь кинжал, беспамятство, пытки, спустившие кожу у него с плеч, спины и груди. Вонючая клетка и все новые и новые допросы и побои. Кроваво-гнойная короста на теле. И внезапно поддавшийся ночью замок клетки. Улицы Александрии, такие же темные, как и ночной Рим, но освещенные гигантским маяком. Удар по затылку, горячие в холодной ночи струи крови на шее и спине. Ворчание над головой: «Падаль эту в пустыню выкинуть. Пусть там и догнивает». И спасительная влага у губ, мучительные перевязки, первые неловкие шаги по расползающемуся под ногами песку. Вот тут и пришли те мысли — бежать, бежать. Кому-то и что-то срочно сказать. Но кому?
Он скосил глаза на доспехи Гайи, лежавшие в углу — и вздрогнул всем телом.
— Кто твой командир в Риме?
— Префект Секст Фонтей, — удивленно ответила она, не ожидая такого перехода от поцелуев.
Кэм провел рукой по лицу — совсем так, как делал его
