— Да, Варь… — пыталась я вставить свои пять копеек, но это было невозможно.
— Я бегом к тому Герасиму, — взволнованно продолжала Варя, — смотрю, нормально — крепкий, все показатели в норме, выживет, значит. А ты знала, что его на самом деле Мирослав зовут, а фамилия Герасимович? Прикинь, Мирослав написано в карте. Красиво, а?
— Да, — соглашалась я, а сама все думала, что ночью в больнице мой папа на Кирилла ругался. Ну и, конечно же, ясен перец, о чем был разговор. Я из-за Рузанова попала в опасную ситуацию, чуть меня не убили, и все в таком духе… Хорошо, что Герасим, то есть, Мирослав, защитил. Ой, мля-я-я, он ведь меня закрыл своим телом. А если бы его насмерть?! От ужаса до сих пор волосы стоят дыбом. Вспомнила: точно, перед выстрелом видела перед глазами синюю куртку Герасима, и он был не в бронежилете. Герасим, Мирослав, я обязана тебе жизнью!
Но постойте, Кирилл был там, рядом со мной. Не бросил меня. Но папа… папа его выгнал. Вот хрень какая! Слезы сами наворачиваются на глаза, а в сердце проникает невыносимая боль.
Я люблю его. Как мне без него жить теперь? Он ушел и отрезал меня от своей жизни…
Сегодня я знаю, о чем был их разговор в больнице, но от этого знания легче не становится.
Медленно помешиваю тесто для торта, пытаясь восстановить дыхание и унять дрожь в руках.
— Катюша, милая, не надо плакать, — мама подходит и обнимает за плечи. — Ты же слышала, как я ругалась вчера на папу. Он обещал все исправить.
— Мам, а если Кирилл не захочет? Если обиделся… если… — горло сжимает ком отчаяния и я не могу договорить.
— Если папа не сможет все исправить, не волнуйся, я поеду и поговорю с твоим Кириллом. Он же умный, он все поймет…
Телефонная трель обрывает наш разговор и я бросаюсь к своему аппарату. Может это Кирилл?
Снова Варя. Я вздыхаю разочарованно и отвечаю.
— Катюха, твой к Славе приходил. Выглядит — краше в гроб кладут, — шепчет она.
— Кто, Слава? — спрашиваю я, не понимая, кто там в гроб собрался.
— Да нет же, Кирилл твой, — чуть громче, но все еще шепотом сообщает она. Видимо, спряталась в подсобке, чтобы мне позвонить втихаря. — Глаза красные, запавшие, исхудавший какой-то. Видно, бессонные ночи были, переживал. А ты как, Кать?
— Я тоже переживаю, — признаюсь я подруге. А кому ж еще признаться, если не ей.
Ухожу в свою комнату, чтобы спокойно поговорить без свидетелей.
— Эх, жаль, я была занята, и не поговорила с Кириллом, — сокрушается Варя, а я вспоминаю, что слышала запись разговора отца с Кириллом и мой родитель «выбил» из него клятву: «Не приближаться ко мне и исключить всяческие контакты».
Что тут Варя скажет ему теперь? Чего попросит? Если Кирилл дал слово — он его сдержит.
Мама вчера закатила скандал отцу, ругалась на него из-за какого-то происшествия в прошлом. Я так и не поняла, что там у них произошло еще при Советской Власти, но видать, батяня шибко облажался, а мамуль его простила тогда. Но вчера вспомнила и накричала на него. Почему? Странно все это. И ведь никто толком не ответил, когда я спросила: «Чего скандалите?»
— Катюх, я после своей смены останусь еще на несколько часов, наверное, до полуночи. У нас медсестер не хватает. А я не хочу Славу оставлять одного — вдруг ему хуже станет. А завтра я к тебе приеду. Поговорим.
— Варь, скажи Герасиму, то есть Славе… скажи, что я очень благодарна ему.
— Ой, Кать, конечно, скажу. А можно, я его за тебя поцелую? — хихикнув, спрашивает она.
— А твой хирург не заревнует?
— Да ну его, хирурга. У него были все шансы, а он не воспользовался, а теперь еще стал холодным, как ледышка. Я ему эклерчиков, а он мне: «Не пора ли вам, Варвара, возвращаться на пост?» — кривляясь, басит подруга. — Так что — ну его! Когда у меня тАкой ахренительный больной в койке лежит. Вот прямо сейчас пойду и поцелую.
— Да, Герасим симпатичный, — соглашаюсь я. — И такой… такой…
— Мужественный, — находит подходящее слово Варя, а потом продолжает. — Сильный и смелый. И такой соблазнительный, когда почти голый под одеялком прячется. Хи-хи… Раньше я не обращала на него особого внимания, потому что он старался «не отсвечивать», где-то рядом с тобой топтался, а близко не подходил. А сейчас, Катюха, я его разглядела. У-у-у! — опять восторгается подруга, а потом признается. — И честно, вот к нему бы заявилась среди ночи, типа ошиблась адресом и, как мы с тобой прикалывались, помнишь, попросила бы его чайком меня напоить и обогреть. Он бы точно не выставил за дверь.
— Это, да, — соглашаюсь я. — Есть в нем что-то такое, что располагает к доверию. К такому за защитой и «сугревом» обращаться не стыдно.
— Ладно, Катюх, пойду уже. А то меня хватятся, и ругаться будут. Если что, звони, приеду завтра.
Закончив разговор с Варей, ложусь на кровать и утыкаюсь в подушку. Отдаленно слышу шум у входной двери и тихий голос отца. Не буду выходить. Не хочу с ним разговаривать. Хочу остаться одна, жалеть себя и злиться на него. А еще хочется тешить себя надеждой, что когда-нибудь еще увижу Кирилла.
Вспоминаю, что еще недавно я пыталась не влипнуть в чувства к нему. Надо было еще тогда найти способ отгородиться от него. Да, где там?! Разве это было возможно? Как он был настойчив, как добивался встреч со мной! И что теперь? Неужели он вот так, просто может вычеркнуть все это из памяти и жить дальше?
Знаю, что отец должен был сегодня, после визита в Министерство обороны, заехать к Кириллу в офис. Должен был, но сделал ли это? Может, его гордость не позволила пойти к Рузанову со словами: «Я был не прав». Отец ведь вернулся один.
Невольные слезы уже проложили мокрые дорожки на щеках и мне приходится вытирать их рукавом халата.
Где сейчас твоя настойчивость, вредный Котяра?! Ты всегда шел напролом, делал то, что хотел, и плевать тебе было на мнение других. Почему сейчас ты отступил? Согласился с отцом, что без тебя мне будет лучше, спокойнее и безопаснее? Зачем ты согласился?
Хотя, что я себя терзаю? Ведь с самого начала было понятно, что поиграет со мной, а потом бросит. И вот, насупило это,
