попытался представить такого рода соавторство: «Белинский и Бенкендорф. Взгляд на русскую литературу», «Буденный и Деникин. Гражданская воина». Может, римляне были правы, когда предлагали выслушать обе стороны?
Раньше мы выслушивали одну, а теперь выслушиваем другую. Первая недовольна, она привыкла, что слушают только ее, а вторая намолчалась, теперь ее не остановить. Так обычно бывает: тот, кого не слушают, настаивает на римских правах, а тот, кого слушают, говорит: нет, слушайте только нашу сторону.
Для объективности лучше писать парами, чтобы с двух сторон эту жизнь охватить. «Достоевский и Толстой. Преступление, наказание и воскресение». «Абрамов и Кочетов. Братья и сестры Ершовы». Ну, и они, конвоир и подконвойный, надо только придумать парный псевдоним.
Правда, вокруг таких авторов, как Гробоедов, сложилось нездоровое мнение. А ведь они тоже там были. Тааам. И даже таааам. И, между прочим, работали, не сидели. Накопили жизненный материал. Неужели он никому не нужен? Но ведь литература складывается из разных материалов, ей всякая правда нужна — и та что сверху, и та, что внизу. Ей, литературе, неважно, как ты эту правду узнал: подсмотрел в щелочку или добыл на допросах. А кто у нас добывал правду? Иван Блюм? Такие, как Иван Блюм, только затрудняли работу следствия.
Вот майор Хохряков — этот добивался правды почище Тургенева. У него, бывало, любая правда заговорит.
Но майора Хохрякова не станут печатать. Печатают только тех, кто у него сидел. А он не сидел, он работал. Если бы все сидели, работать было бы некому. И выходит, что майор Хохряков как никто стал жертвой этого времени. Он мог бы стать ученым, писателем, композитором, но ведь кто-то же должен допрашивать людей. Так что, выходит, и у него исковеркана судьба. Кстати, у Ивана Блюма судьба не исковеркана, она даже очень удачно сложилась. Причем не без помощи майора Хохрякова. Если б майор Хохряков его не засадил, Блюм никогда не стал бы писателем.
Они сидели у подножья Владимира Ильича и листали книгу Ивана Блюма. Ильич заглядывал в книгу через их головы, что-то там прочитывал, принимал или не принимал, прикидывал, какие бы сделать пометки на полях, и в своей прижизненной манере думать только об одном, все подчинять одной цели, одной идее молчаливо и упорно протягивал руку туда, откуда не возвращаются.
ТРЕБУЕТСЯ СЛУГА НАРОДА
Один товарищ по фамилии Баренбойм, приехал в Москву на теоретический семинар по национальному вопросу. Нельзя сказать, чтобы он представлял какую-нибудь крупную нацию — русскую, допустим, или украинскую. Он представлял маленький гагаузский народ, да и то лишь потому, что настоящий гагауз заболел и вместо него послали товарища Баренбойма.
Хороший город Москва, плохо только, что гостиницей не обеспечивает. И ходит представитель гагаузов по городу, любуется красотами, а глаза слипаются, живот в одном месте подвело, а в другом вроде как бы и отпустило. В общем, срочно надо где-то останавливаться, только где?
И тут на одном из домов товарищ Баренбойм читает объявление: «Требуется слуга народа».
И хотя товарищ Баренбойм в слугах никогда не был, он всю жизнь проходил как хозяин необъятной родины своей, но, поскольку глаза слипались, живот в одном месте подвело, а в другом — и объяснять уже некогда, он подумал: переночую в слугах, а утром дальше пойду хозяином.
Заходит в дом, а там внутри дворец. И идет товарищ Баренбойм по паркету, по мрамору, по коврам, любуется красным деревом, карельской березой. Открывает массивную дверь, на которой по дереву вырезано то ли взятие Зимнего, то ли штурм гастронома.
За дверью ковровый кабинет, резной стол с инкрустированными телефонами. Дай, думает товарищ Баренбойм, посижу за этим столом, никогда не сидел за такими столами.
И только сел в кресло, появляется человек. В штатском костюме, но с военной выправкой. Товарищ Баренбойм, как говорится, струхнул стариной, сейчас, думает, будут брать, но предчувствие это не показывает, а говорит как ни в чем не бывало:
— Я от гагаузов. А вы от кого?
Тут человек пустил в ход всю свою военную выправку.
— Я, — говорит, — обслуживающий персонал. Из обслуги.
Ого, думает товарищ Баренбойм, персонал! И вдобавок из обслуги! Но если я, допустим, слуга, а он из обслуги, то кто же тут кого должен обслуживать?
На всякий случай говорит:
— Что-то я устал. Заработался в этом кабинете.
— В таком случае пожалуйте в комнату отдыха, — говорит человек из обслуги и открывает перед ним дверь.
Сам, естественно, остается за дверью.
И выходит товарищ Баренбойм, можете себе представить, в огромный банкетный зал, в котором столы ломятся от выпивки и закуски. Видно, хозяин ждет гостей, но никого пока нет — ни гостей, ни хозяина.
Сел товарищ Баренбойм за стол, стал накладывать себе на тарелку. И тут входит хозяин. Во всяком случае, держится хозяином.
Подходит он к товарищу Баренбойму, здоровается.
— Что-то, говорит, лицо мне ваше знакомо, вы откуда будете?
— Я, — говорит товарищ Баренбойм, — от гагаузов. Такая национальность в Одесской области.
Хозяин сразу как-то подобрел:
— Это хорошо, что от гагаузов. А то я смотрю — что-то лицо мне ваше знакомое.
Наливает себе и товарищу Баренбойму. Со знакомством, говорит.
И тут сразу гости заполнили зал. Накладывают себе, наливают.
— Поскольку, — говорят, — мы все здесь слуги народа, выпьем за народ.
Так вот, оказывается, что! Оказывается, они тут все слуги. А едят и пьют, как хозяева. Это хорошо.
Постепенно стали замечать товарища Баренбойма.
— Что-то, — говорят, — лицо его нам знакомое.
— Все в порядке, — успокаивает Хозяин, — он от гагаузов.
Выпили за гагаузов. Никогда не знаешь, за кого пьешь.
Товарищ Баренбойм говорит:
— Я только что из Одесской области, так у нас таких продуктов нет. У нас вообще ничего нет, кроме преступности.
Маленький слуга народа с остренькой такой лысинкой говорит:
— Что это ты вдруг про экономику? У тебя, собственно, какой профиль?
Тут товарищ Баренбойм опять струхнул стариной, стал поворачиваться так, чтоб не было видно профиля.
— Я, — говорит, — от гагаузов.
Все рассмеялись, а рассмеявшись, выпили. Потом пошли закусывать во всю ширь стола. А ширь такая — глазом не охватить. Есть где разгуляться.
Набил рот до отказа товарищ Баренбойм и сквозь всю эту вкуснятину протискивает:
— У нас в Одесской области ничего такого нет. У нас за хлебом нужно стоять два часа, а за такими продукта ми, может быть, целый месяц.
Остролысенький опять насторожился:
— Нет, ты все-таки скажи: какой у тебя профиль?
Завертел головой товарищ Баренбойм, не знает, как повернуться. У него такой профиль, что каждый кричит «фас!».
— Какой у тебя профиль, уважаемый? — спросил с другого конца стола Длинный слуга народа.
