проекта освобождения крестьян, а также ряда статей на эту тему), и как практик (депутат от Рязанского губернского комитета). В 1861 г. он издает соч. Киреевского в 2 т. Ему принадлежат кн. 'Конституция, самодержавие и земская дума' и брошюра 'Какой исход для России из нынешнего ее положения', написанные в 1862 г. В его наследии нет работ, посвященных специально философской проблематике. Его деятельность как публициста сосредоточивалась в основном на практических сторонах тех общественно- политических вопросов, к-рые были актуальны в то или иное время его жизни. Нек-рые его брошюры, носящие в основном политический характер, по цензурным соображениям были изданы за границей: 'Наше поколение' (Берлин, 1875), 'Общая земская дума в России' (Берлин, 1875), 'Что же теперь делать?' (Берлин, 1879). Особый интерес представляют его мемуары ('Записки'), являющиеся ценным документом по истории общественной мысли в России.
С о ч.: О кн. В. Ф. Одоевском. М., 1869; О сословиях и состояниях России. М' 1881; Записки (1812– 1883). М., 1991.
Л и т.: Колюпанов Н. П. Биография А. И. Кошелева. М., 1889–1892. Т. 1–2; Юрьев С. А. А. И. Кошелев//Русская мысль. 1883. № 12.
В. И. Приленский
КОЯЛОВИЧ Михаил Иосифович (20.09 (2.10). 1828, м. Кузница Сокольского у. Гродненской губ. — 23.08(4.09). 1891, Петербург) — историк, публицист славянофильского направления. Окончил духовное училище (1845), Литовскую семинарию в Вильно (1851), Петербургскую духовную академию (1855). С 1856 г. служил в Петербургской духовной академии на кафедре сравнительного богословия и рус. раскола, затем на кафедре рус. гражданской и церковной истории; с 1869 г. до конца жизни занимал кафедру рус. гражданской истории. Защитил докторскую диссертацию 'История воссоединения западнорусских униатов старых времен' (Спб., 1873). Научные интересы К. сосредоточены преимущественно на изучении истории 'западнорусского края'. В 'Чтениях по истории западной России' (Спб., 1864) и др. работах К. стремился показать, что, несмотря на политические изменения (объединение Литвы с Польшей в 1386 г., Люблинская уния 1569 г.), в местной 'русско-народной жизни' жило 'старорусское начало', устремленность к православной вере, а 'русская цивилизация' была и остается 'центром притяжения' для населения края. Главный, итоговый труд К. — 'История русского самосознания по историческим памятникам и научным документам' (1884). В нем он осуществил анализ 'состояния науки истории и ее литературы', представил обзор трудов рус. историков (от Курбского и Г. К. Котошихина до новейших на тот день разработок К. Н. Бестужева-Рюмина и Ключевского), охарактеризовал осн. черты западничества и славянофильства, показал связь и преемственность различных научных школ и направлений в 'постепенном развитии русского научного сознания по отношению к нашему историческому прошлому'. Книга вызвала большой общественный резонанс. На нее откликнулись Бестужев-Рюмин, Д. А. Корсаков, Костомаров и др. По своим общественно-политическим взглядам К. был близок к славянофилам И. С. Аксакову, Самарину, Ламанскому и др. Как публицист он сотрудничал в журн. 'Христианское чтение', 'Церковный вестник', в газ. 'День' И. С. Аксакова, 'Гражданин' В. П. Мещерского, 'Новое время' А. С. Суворина, 'Правда'. Свое славянофильское видение мира и рус. истории К. сформулировал в речи 'Историческая живучесть русского народа и ее культурные особенности' (1883). К этим особенностям он относил любовь рус. народа к земледелию и стремление к обладанию лучшей землей, способствовавшие развитию земельной общины и мирского самоуправления; любовь и способность к промышленности и торговле, в к-рых развилась вечевая форма общественной жизни и разного рода дружины — военные, торговые, промышленные; раннее осознание необходимости государственной объединяющей власти, воплотившейся в 'московском единодержавии с земскими соборами и земским всенародовластным царем во главе'; терпение в строительной государственной работе и человечность по отношению к др. народам — качества, к-рые рус. народ выработал в процессе великого исторического труда (не 'азиатского', импульсивного и быстро затухающего, как отмечал К., а 'европейского', медленного, упорного и тяжелого) по освоению огромных пространств, 'охранению исконного, туземного населения от пришельцев и нередко насильников' и восстановлению 'нравственной правды' в мире (напр., финнов рус. народ защищает от шведов, эстов и латышей — от немцев, простой польский народ — от панов и ксендзов, южн. славян — от турок). Эти начала рус. жизни освящает православная вера, 'проповедующая братство и равенство всех перед Богом'. Выступая за православно-рус, православно-славянские, шире — греко-славянские культурные начала, против притязаний латинства и германизма, 'латино-германских начал западноевропейской жизни', К. призывал к изучению славянского мира, развитию межславянских связей, объединению всех славян под знаменем кирилло-мефодиевской идеи и православия. К панславянским проектам относился скептически, полагая, что 'для всякого народа, хотя бы и самого сильного, есть предел для втягивания в себя чужих элементов'.
Соч.: История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. 4-е изд. Минск, 1997; Три подъема русского народного духа для спасения нашей государственности во времена самозваных смут. Спб., 1880; Чтения по истории Западной России. 4-е изд. Спб., 1884.
Лит.: Бершадский С. Михаил Осипович Коялович // Журнал Министерства народного посвещения. 1893. № 10,Жуко-вич П. Н. Михаил Осипович Коялович // Славянское обозрение. 1892. Кн. 1; Пальмов И. С. Памяти Михаила Осиповича Кояловича // Коялович М. О. История русского самосознания… 2-е изд. Спб., 1893; Костомаров Н. И. Лекции г. Кояловича по истории Западной России // Голос. 1864. № 118; Он же. По поводу книги М. О. Кояловича 'История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям' // Вестник Европы. 1884.Т. 2, кн. 4; Черепица В. Н. Михаил Осипович Коялович. История жизни и творчества. Гродно, 1998.
А. А. Ширинянц
КРАСОТА — одно из центральный понятий рус. философской и эстетической мысли. Слово 'К.' происходит от праславянского 'краса'. Прилагательное 'красный' в праславянском и древнерус. языках имело значение 'красивый', 'прекрасный', 'светлый' (отсюда, напр., Красная площадь), а не обозначало красный цвет (он передавался словами с корнем 'черв', как ныне в украинском, польском, болгарском, чешском, словацком языках). Помимо слов 'краса', 'К.' отношение к красивому и прекрасному в старославянском и древнерус. языках выражалось словами 'лепый', 'лепота' (и сейчас мы говорим: 'великолепный', а в качестве отрицания — 'нелепый'). Синоним 'красивого', 'К.' — 'пригожий', 'пригожество' — показывает древнейшие связи эстетического и практического мироотношений. В Древней Руси К. мыслится как существенное свойство различных явлений — воина, корабля, проповедника (Изборник Святослава, XI в.). К. наделялась истина (митрополитИлари-он). Для Кирилла Туровского высшая К. - духовная, имеющая и мыслительно-познавательный, и религиозный, и морально-нравственный смысл. 'Красота же строй есть некоего художника', — отмечалось в 'Повести о Варлааме и Иосафе' (XI–XII вв.). В последующее время преобладало богословское понимание К. как К. божественного первообраза. По Нилу Сорскому, К. 'мира сего' является преходящей, превращающейся в 'красоту безобразну'. Артемий (сер. XVI в.) усматривал три уровня К.: 'тленная К.', душевная К. (К. праведности) и 'безвещественная', духовная К. Симеон Полоцкий считал 'красоту плоти' наградой за 'красоту душевную'. Для XVII в. характерно понимание К. как проявления 'внутреннего стройства'. В иконописи особо ценилось сочетание К. с мудростью и 'изящным мастерством' (Иосиф Владимиров). Наряду с такими взглядами на К. провозглашалось противостояние божественной 'лепоты' 'пестроте' зримого мира, недопустимость подражания земному в святых иконах (Аввакум). Ломоносов видел многообразие проявлений К., свойственной и минералам, и рукотворному стеклу, и российскому языку, и произв. 'художеств', в т. ч. 'свободных искусств'. Источник К. - божественная премудрость и сила, но сама 'натура' представляется как некая художница. В XVIII в. отмечается субъективность восприятия К. 'Природою черные люди', по словам Феофана Прокоповича, 'не ставят в лепоту телесной белости'. Не допуская, чтобы 'вся красота мира ничтожествовала'. Радищев писал и о естественной К. тела, и о том, что и К., и сама добродетель, возникая в результате сравнения, 'живут в мысли'. Козельский связывал К. с человеческими чувствами. А. Ф. Мерзляков, проводя различие между явлениями К. и ее сущностью, отделял то, что 'почитается красотою', от того, 'что в самом деле есть красота'. Одно дело — субъективное 'свойство эстетических предметов', другое — субъективное состояние души. 'Красоты всеобщие' соответствуют 'ходу, намерениям, законам природы', а предметы, называемые прекрасными, нравятся нам не столько сами по себе, 'сколько по
