— Я очень люблю эти звуки,— у меня в комнате окна все раскрыты. Вчера в церкви было чудесно, много народу причащалось: солдаты, три казака. Толстопят, вы нас слушаете?
— Боюсь сказать, ваше величество...
— Никки очень любит кубанцев. Казачки красивее наших петербургских дам?
Толстопят на мгновение замялся: выгодно ли сказать правду? Может, лучше угодить? Но натура: а вот и скажу!
— У казачек наших совсем нет живота, ваше величество. Грудь высокая, но живота нет. Это у кацапок: тут ничего, тут ничего — и вот такой живот!
Царице-немке это очень понравилось.
— А все-таки мы Толстопята женим!
— Ни за что, ваше величество. Мне воевать. Жена ждать не станет.
Захотелось рассказать побрехеньку, но опять он съежился и замолк. Потом махнул рукой.
— У нас в старое время, когда еще на кордоне сторожевали, такой случай был. Сидят в плавнях, скука, тоска, пьют горилку, салом заедают. Один урядник возьми и похвались: моя жинка целые дни обо мне плачет, а убьют — с ума сойдет. Поспорили и написали записку жене, что урядник убит, «ожидаем вас, чтобы слить наши слезы в одну урну печали».
— Жестоко,— сказала мадам В.
— Так то ж побрехенька. И послали с казаком. Вернулся. «Шо ж ты — отдал барыне? Плакала?» — «Может, плакала, но я не видел, только слышал, как она приказывала, шоб порося резали. А колы заехал со своего хутора ще раз, то на дворе вашем было много купцов, скотину покупали. «Скажи,— говорит жена,— сотнику, нехай, шо после пана осталось — в город пришлет, я еду жить в Екатеринодар». И уже на возы скрыни складывают. «Чего ж ты, сто чертей твоему батьку, не сказал, шо пан живой?» — «Как приказали. Назад воза не повернёшь».
— А что такое «сто чертей твоему батьку»?
— Ругань.
Царица хмыкнула: побрехенька ей показалась пустой.
— Многовато чудес на вашей Кубани.
— Ну! Индюки были такие здоровые, что как зарежут, бывало, одного, так добудут с него три дежки сыру, коробку масла та сотню яиц.
— И глупостей немало,— сказала царица.
Больше Толстопята в отдельную комнату лазарета не звали, но мадам В. встречалась с ним ежедневно.
С Кубани от Манечки, от Бурсаков шли письма, оповещая о раненых и убитых соседях, о том, что отец покупает свежие газеты, мать вяжет носки на турецкие позиции, и еще о том, как пленный австриец, настраивая у мадам Елизаветы Бурсак фортепиано, сыграл для пробы победный австрийский марш и никто не возмутился. Что было казаку вылеживаться в Царском Селе?
Ему дали короткий отпуск на Кубань.
Прощались они с мадам В. в ресторане Кюба.
Шариком остриженные гарсончики бесшумно хлопотали, как и до войны.
— Вы нам подадите,— сказала мадам В.,— бульон из ершей и дьябли с пармезаном. Велите только не пережаривать сухарики и нарезывать из одного мякиша. Да-а, пармезан взбить с яйцом, и только немножечко кайенского перца. Потом... есть камбала?!
— Камбала, устрицы, омары, лангусты ежедневно поступают из-за границы.
— Ну и прекрасно. Или, Пьер, может, соус трюфельный с шампиньонами?
— Мне все равно.
— А может, по котлеточке Мари-Терез? Только, пожалуйста, без дурацкого фарша, а просто разрезать крыло пулярды вдоль, вложить туда тонкий пластик паштета, затем уж обвалять в маленьких сухариках и — в кипящее масло. Будете любезны? А филейчики тогда не надо.
— К котлеточкам что подать?
— Зеленого горошка по-английски.
— К десерту?
— Дюшес и мускатного винограда.
«Война,— думал Толстопят,— а Петербург все тот же...» Все так же, как тогда, в 1911 году, съезжались поздно, после театра, повидать друг друга господа, собрать компанию, чтобы потом поскакать куда-то дальше за город. «Война, братья наши на сырой земле мерзнут,— осуждал Толстопят всех подряд,— а им подай воздушных пирогов...» И он тоже уступал мадам В. потому только, что хотелось напоследок повторить минувшие мгновения и провести ночь в особняке.
— Теперь из гостиных и дворцов жизнь vraie societe[48] перебралась сюда?
— Жизнь никогда не теряет свое лицо, мой друг.
— В конвое танцы около казармы кончились. А тут — как до войны. Наши казаки в бою.
— Опять «наши казаки»! Нельзя обо всем судить по казакам.
