заставьте их прочесть вот хоть бы эти стихи:
Подобен не богам — да, ясен жребий мой — Подобен червю я, что в прахе обитает И кормится, и там, под путника стопой, Смерть и могилу обретает (стр. 35), — их, наверное, поразят слова, напечатанные косыми буквами… И действительно, именно эти слова неверно передают подлинник…
У Гёте сказано:
Den Göttern gleich’ ich nicht! Zu tief ist es gefühlt…* Den Wurme gleich’ ich, der den Staub durchwühlt, Den, wie er sich im Staube nährend lebt, Des Wandrers Tritt vernichtet — und begräbt… то есть:
Я не подобен богам! Слишком глубоко я это чувствую… Я подобен червяку, который роется в пыли И которого, как он там в пыли, кормясь, живет, Нога прохожего уничтожает и погребает. Как горько повторение этого слова «пыль»! Как грустно звучит последнее слово «begräbt»!.. Нам скажут: перевесть «Фауста» чрезвычайно трудно… Согласны; но посредственность неприятна везде, даже и в переводах.
Повторяем: перевод г. Вронченко верен, но мы уже сказали — какою верностью. Мы не чувствуем единой, глубокой, общей связи между автором и переводчиком, но находим много связок, как бы ниток, которыми каждое слово русского «Фауста» пришито к соответствующему немецкому слову. В ином случае даже самая рабская верность неверна. Например, Маргарита говорит у г. Вронченко о Мефистофеле: «Он мне противен в сердца глубине…»* Это переведено слово в слово, и между тем какой неловкий и тяжелый оборот! Г-н Вронченко большей частью переводил слова… одни слова — поневоле скажешь:
Всё ость… одной безделки нет: Духовная их связь уж улетела (стр. 86). Впрочем, и у г. Вронченко, кроме речей Мефистофеля, большей частию удавшихся, находятся места, переданные художнически. Мы уверены, что все читатели «Фауста» отрадно отдохнут на следующих стихах (стр. 46):
Взгляни на город — разостлан в долине, Отсюда он видится, как на картине: Быстро из узких старинных ворот Сыплется плотной гурьбой народ — Всякий на солнце выходит сегодня Праздновать день воскресенья господня, Сами, воскреснув душой от трудов, Забывши о нуждах вседневных заботу, Все из-под кровель тяжелого гнету, Из душных рабочих, из тесных домов, Из храмов торжественно-сумрачной сени, Из улиц, сжатых рядами строений, Бегут, чтоб на воле в усталую грудь Вешний, целебный воздух вдохнуть. Посмотри, полюбуйся! повсюду, как волны, Толпа дробится вблизи, вдалеке; А там, колыхаясь по светлой реке, Несутся врозь веселые челны; Вот в пристани, весь дополна нагружен, Оставался один — и тот отплывает! Куда ни взгляни, со всех сторон, Даже с гор, цветам одежда мелькает. Прекрасно… О, si sic omnia![27] Мы сказали выше, что, по нашему понятию, напрасно г. переводчик заставил Мефистофеля глумиться; но уже возможность придать какой-нибудь колорит своему переводу показывает некоторую самостоятельность в переводчике, между тем как всё остальное передано довольно бесцветно. Сверх того, мы заметили, что во всех патетических местах г. переводчик прибегает к славянским словам, к риторической напыщенности, везде неуместной и охлаждающей читателя, но в особенности в «Фаусте». Одно из главных достоинств Гёте, даже в сравнении с Шиллером, состоит в энергически-страстной простоте его слога: в самом «Тассе», в «Ифигении», несмотря на художническую, иногда изысканную отделку стиха, находится гораздо менее архаизмов, чем в позднейших сочинениях Шиллера, потому что у Гёте талант непосредственно вырос из собственной, ежедневной его жизни и весь был проникнут чувством действительности. Ссылаемся на сказанное уже нами о совместимости страстных порывов в душе Гёте с чрезвычайно тонкой и развитой способностью самонаблюдения. Но, например, в первой сцене «Фауста» узнает ли кто патетические, стремительные стихи Гёте в следующих неповоротливых стихах:
Почто вы, звуки, мощны и отрадны, Меня здесь в прахе ищете? к чему? Гремите там, где к вам сердца не хладны — Я слышу благовест, но веры не иму… А чудеса суть чада веры! . Звучали веще в тьме колокола. . В поля, в леса я убегал, 
