— О… Оно знает Яззык Предков?… — Существо издало зловещее хихиканье, превратившееся в зевок, который показал полную пасть длинных тонких зубов, похожих на сосновые иглы цвета слоновой кости. — Что жж, маленькая назземная Пискля, — ухмыльнулось оно, — если хоччешь ззнать, я пришшел, ччтобы забрать тебя к мастеру Кровососсу, который горяччо жжелает встретиться с оччаровательным юным котом вроде тебя.
— К-К-Кровосос? — сказал Шустрик, икая от страха.
— Один из великих лордов Клыкостражжей, да. Огромная власть в Холме. Кровососс исстомлен желанием ззнать, ччто сделало тебя и твоих спутников столь интерессными для наччальника Расстерзяка. Понимаешшь, ччервячок, мастер Кровососс и вашш Когтестражж — друззья, скажжем — дружесственные соперники.
Безглазый Клыкостраж снова показал густой частокол поблескивающих зубов и двинулся к перепуганному котенку; его бесшерстная шкура свисала мешком и морщилась, когда он неуклюже приближался.
— Подкус! — прогремел голос. — Я ждал, что твой вынюхивающий слепоглазый хозяин пришлет тебя!
Клыкостраж отскочил, испуганный; его большие ноздри затрепетали.
— Расстерззяк! — прошипел он. Глава Когтестражей молча вошел в проход и теперь перекрывал единственный выход из небольшой пещеры.
— Уж не подозревает ли твой хозяин, что я чересчур доверяю этим моим безмозглым баловням? Ха! — Растерзяк зашелся хриплым смехом.
— Не пытайся помешшать мне, оряссина! — прошипел Подкус. — Я ззаставлю тебя хорошшо заплатить, если ты осмелишшься!
От его тона на спинке у Шуста поднялся мех, но Растерзяк только недовольно скрипнул зубами и опустил голову, когда Клыкостраж медленно, кругообразно задвигался. Подкус внезапно прыгнул вперед, обнажив клыки, навстречу вставшему на дыбы Когтестражу. Резко выдохнув, они сцепились.
Вжавшись в холодный камень, Шусти во все глаза смотрел, как две фигуры бились и корчились на полу крохотной пещеры. В темноте он различал только отблески битвы, бурлившей вперекатку от стены к стене: здесь — блеск свирепых зубов, там — на миг открывшиеся светлые пятна на подбрюшье Растерзяка. Два хвоста этих тварей — один черный, другой голый и кольчатый — переплелись, как обезумевшие змеи.
Быстрый шквал звуков побоища, вопль боли — и Растерзяк рванулся, обхватывая Подкуса тяжелыми лапами и перегрызая бесшерстную глотку чудища. На могучей шее атамана Когтестражей подпрыгивал, бился мускул. Короткий хрустящий звук — и враг Растерзяка обвис. Черный зверь отшвырнул тело Клыкостража. Какой-то миг оно лежало, слабо дрыгая ногами, потом стихло.
Растерзяк повернулся к съежившемуся Шустрику. Тело Когтестража лоснилось от крови, но он, казалось, обратил на нее не больше внимания, чем на капли дождя.
— Ты и не знаешь, солнечный крысенок, какой ты везунчик! — проскрипел он. — Кровосос отправил бы тебя в мир скорби. А теперь ты и эта старая грязная шкура, — он указал на Грозу Тараканов, который все проспал, — только делайте, что вам сказано. Я вернусь проведать вас.
И Растерзяк исчез в проходе, не оглянувшись ни на Шусти с Грозой Тараканов, ни на разодранное безглазое существо на полу пещеры.
Многими Часами позже Раскусяк пришел, чтобы вывести Шуста на рытье. Морда Раскусяка опухла: Растерзяково взыскание за небрежную охрану. Гроза Тараканов никак не мог проснуться, и охромевший Коготь, отвратительно вспылив, до крови прокусил старому коту измазанное ухо. Гроза Тараканов все же так и не проснулся, хотя учащенное вздымание его груди показывало — он еще жив. Утомившись этой незадачей — а может, и боясь еще большего наказания, — Раскусяк самым жестоким образом обходился с маленьким Шусти, гоня его на работу.
Шустрик был включен в бригаду рабов и провел долгие, жаркие, удушливые Часы, скребя лапками грязь на стенах туннеля.
Эти Часы, показавшиеся ему целыми днями, прошли; мир Шустрика сузился до повторяющегося кошмара рытья, за которым следовало одиночество в крохотной пещере после работы. Гроза Тараканов оставался в оцепенении, не поднимаясь ни поесть, ни сделать свои дела, чтобы избавиться от
Однажды, когда Разорвяк вводил его в огромную пещеру, которая находилась за Большими Вратами Закота, Шустрику показалось, что он видит Фритти. Кот, принятый им за друга, был в большой подневольной бригаде соплеменников и, видимо, работал в одном из внешних туннелей. Шустрик взволнованно окликнул его, но если это и был Хвосттрубой, расстояние оказалось слишком велико: кот с белой звездочкой на лбу не обернулся. Шусти получил от Разорвяка обжигающий удар лапой, и его заставили копать дольше обычного.
Вернувшись той ночью в тюрьму, Шуст стал серьезно подумывать, что, может, никогда больше не увидит Фритти. Он ведь уже потерял Мимолетку. И не видел никаких путей для бегства из Холма.
До этой минуты у него где-то глубоко в сознании тлела надежда, что все это — дурной сон, видение. Но теперь он понял, у него открылись глаза. Теперь он знал, где находится. Знал, что останется здесь до самой смерти.
В этом знании было и что-то странно освобождающее. Каким-то образом где-то глубоко внутри часть его словно освободилась, чтобы бежать под небо, — оставив позади только его тело.
Впервые с тех пор, как был захвачен Когтестражами, Шусти спокойно заснул.
В тени деревьев, на краю Леса Крысолистья, в Час Коротких Теней, под мутным и далеким солнцем зимнего неба, Мимолетка глядела через туманную долину на приземистый силуэт холма.
Теперь достаточно готовая к долгому путешествию — боли в задней лапе почти прошли, — она ощутила потребность прийти, чтобы бросить последний взгляд на источник своего несчастья.
Закот припал к земле, словно живое существо, выжидающее подходящего мгновения, чтобы подняться и нанести удар. Она желудком чувствовала его пульс, вызывающий тошноту. Мимолетке ничего теперь не хотелось — только повернуться и уйти. Где-то, она твердо знала, были леса, не запятнанные этой заразой, — чистые, глубокие леса. Если эта болезнь распространится — что ж, есть места, где ей ни за что не дотянуться до Мимолетки.
Все сумерки насквозь Мимолетка проглядела на ненавистный холм. А когда настала темнота, нашла укрытие и заснула.
С первыми лучами она вновь уставилась на Закот. Размышляя.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Я чую
Природы тягу: ты ведь — плоть от плоти
И кость от кости; от себя вовек
Ни в счастье не избавишься, ни в горе.
Во сне Хвосттрубой стоял на самой вершине остроконечной скалы, в тысяче прыжков над туманным лесом. Глядя вниз со своего насеста, он слышал крики существ, которые выслеживали его там, в тумане, — отзвуки говора, доходившие до его ушей. На скале было холодно; казалось, он простоял здесь уже века. Внизу простиралось во все стороны замерзшее зеленое море леса.
Хотя Фритти и знал, что жизнь его в опасности, он не чувствовал страха — лишь тупую неотвратимость: вскоре преследователи пересмотрят все укрытия в лесах и неизбежно обратят внимание на острие скалы. Горящие глаза пошарят внизу, потом поднимутся вверх…
Глядя на клубящийся туман, замутивший все меж небом и землей, Фритти заметил в дымке странное очертание: необычную вьющуюся струйку испарений. С присущими сновидениям скоростью и полнотой она сложилась в белого кота — он крутился и крутился, приближаясь к его орлиному гнезду. Впрочем, это не был тот белый кот, который привиделся ему в Перводомье. Когда кружащийся силуэт приблизился, то оказался Прищуром,