– В такого попасть легче.
– Ха, умник! Он же в яме лежал! Только лишь один квадратный сантиметр задницы наружу торчал. В этот сантиметр я и врезал… И учти, что это уже шестой мой крестник, каких я наверняка пришил, самолично и при свидетелях. А тех, что в общей свалке, я не считаю. Ты вот, Кулибаба, парень грамотный, десятилетку кончил. Потому я с тобой и знакомство вожу. У меня все друзья образованные, с неграмотными мне жить скучно. Так вот ты и окажи, если каждый из нас по одному немцу убьет, сколько мы их тут положим. Батальон?
– Побольше. Может, даже полк.
– Вот об этом я и толкую, – поднял Сашка указательный палец. – Это если по одному. А у меня уже шестой. Сержант пятерых отпел. А сколько нас таких! За каждого нашего, какого они тут убили, мы уже рассчитались, теперь аванс даем. Патронов нам побольше, воды да курева – мы тогда на год вперед счет им откроем.
– Газет бы еще, – сказал Кулибаба. – «Комсомольскую правду».
– Верно, – весело прищурился Фокин. – А то цигарки крутить не из чего. Первое время немцы хоть листовок много бросали, а теперь без ихней бумаги совсем швах.
– Газету хорошо бы, – буркнул молчаливый сержант-пограничник. – Узнать, где что делается.
– Без газет и без жратвы воевать все-таки можно, – сказал Сашка. – Недели две, а то и три протянем.
– А потом? – спросил Кулибаба.
– Потом к своим пробиваться.
– Где они, свои-то?
– Не уйдем, – хмуро сказал сержант. – Немцы обложили – мышь не проскочит. Нечего зря брехать. Держись, пока два патрона останутся, а потом крышка.
– Почему два?
– Один – если какой сукин сын сдаваться пойдет. А второй для себя.
– Я сам не смогу, – тихо промолвил Кулибаба.
– Ничего, – покровительственно сказал сержант, – Товарища попросишь.
У Кулибабы дернулись узкие плечи.
– Бросьте вы похоронный марш играть, – вмешался Сашка. – И что это за народ, все им надо в завтрашний день заглядывать. К тому времени нас может убьют каждого по два раза, а потом еще снарядами на куски разорвет. Живы – ну и радуйтесь потихоньку. Мне вот от голода брюхо свело.
– Обед я получил. – Сержант вытащил из кармана носовой платок, развязал узелок. Крупный, подмоченный и набухший горох оказался в нем. – На троих две пригоршни старшина дал.
– Эх, жизнь! – вздохнул Сашка. – А ведь я, ребята, дома по две сковородки картошки с салом за один присест съедал. С соленым огурцом… И не ценил.
Сержант разделил горох на три равные части. Взял горошину, положил в рот. Катая ее языком, сказал:
– Ночью полезу к немцу, который у пня валяется. Он с ранцем. Галеты небось у него.
– Смотри, место пристреляно. Утром попробовал один парень, и сам теперь там лежит.
– Я осторожно.
Горох был влажный и немного освежал рот. Каждую горошинку Сашка жевал медленно, чтобы продлить удовольствие.
– Можно бы щи из крапивы сварить, – мечтательно рассуждал он. – Мать дома варила, а крапивы по- над берегом много растет… Там еще и укроп есть. Или сеял кто или ветер семена разнес. Растет меж лопухов. А его ведь тоже в котелок можно…
– Воды нету, – сказал сержант. – А без воды какие щи? И мяса нету тоже, и соли нету, и ничего нету.
– Да, – вздохнул Сашка. – Голая крапива с укропом это все-таки не еда… И опять же против того места, где укроп, у немцев пулемет в кустах…
Среди обломков то ползком, то на четвереньках пробирался красноармеец-связной. Увидев Фомина, крикнул:
– Эй, музыкант, к командиру вместе с трубой, живо!
– Зачем?
– Быстрей давай! Возле инженерного управления командир. Немцы на нашем берегу, отбивать будем!
Вместе с Сашкой пошли и сержант с Кулибабой.
Укрываясь за полуразрушенной стеной, лежали красноармейцы, человек семьдесят. Фокин давно уже не видел столько людей вместе и поразился, какие они все измученные, исхудалые, грязные. Много перевязанных. Даже не верилось, что эти люди могут подняться в атаку. Но они готовились, привычно и деловито, без лишних движений, вставляли запалы в гранаты, меняли диски автоматов.
– Будешь играть! – приказал старший лейтенант. И добавил: – Громче играй.
Повернулся к чернолицему с забинтованной шеей политруку.
– Ну, пора?
