– Товарищ младший политрук, с Конюшиным дело неважное.
– Конюшин? – вспомнил Игорь хмурого пожилого бойца. – Что с ним?
– Дома у него заваруха. Девчушка у него осталась, Матреной кличут. А женка померла позапрошлым летом. Он себе новую взял. Вдовую, муж на финской пропал. Думал – легче по хозяйству и дитю лучше. Взял да обжегся. Баба попалась с норовом, а Матрена ей вроде кость в глотке. Она еще и при хозяине руки к падчерице прикладывала. А намедни в Орел земляки приезжали, из нашего сельсовета. Ну и рассказали: бьет мачеха Матрену-то, из избы гонит. Та, бедолага, по добрым людям ночует. Ну мыслимое ли это дело? Конюшин теперь эту кобылу небось своими руками бы утопил, – загорячился Егоркин. – Вот уж вернемся с войны, мы этой суке подол на голову завяжем. На что я человек мирный, а и то после таких делов кнутом по ее жирному заду пройдусь. А того лучше – шомполами.
– Да, тяжелая история, – сказал Игорь. Воображение его живо рисовало заплаканную оборванную девочку и здоровую бабищу с сумасшедшими глазами, потную, красную, разъяренную. Он даже передернулся от негодования.
– Уж куда, как тяжелее! – Егоркин оглянулся и перешел на шепот: – Конюшин-то во сне плакал. Ей-ей, товарищ политрук, сам видел. Среди ночи поднялся по малой нужде, глянул на соседа, а он лежит с закрытыми глазами, стонет потихонечку, а на щеках слезы. Мне от такой картины аж не по себе сделалось.
– А ну, позови его сюда, – решил Игорь.
– В момент! – вскочил боец.
Подтянувшись на руках, прыгнул на верхние нары, исчез в дальнем углу. Через минуту оттуда вылез небритый красноармеец с сеном в волосах; брезентовый подсумок оттягивал ремень. Красноармеец остановился возле Игоря, хрипло кашлянул.
– Садитесь, Конюшин.
– Мы постоим.
– Сядь, – повторил Булгаков. Красноармеец опустился на пол. – Сколько лет твоей дочке?
Конюшин поднял на политрука опухшие, настороженные глаза.
– Двенадцатый пошел, а что?
– Хочешь, чтобы она жила в детском доме?
Красноармеец оторопело смотрел на Игоря, пытался сказать что-то, но будто проглатывал слова; только немо шевелил губами.
– Будет жить на всем готовом, – продолжал Булгаков. – Государство обует, оденет, станет кормить и учить. Да вы сами знаете, как в детских домах живут.
– Это где как.
– Во всяком случае девочке будет лучше, чем с мачехой.
– Лучше, – согласился Конюшин, и уже с надеждой, ловя взгляд Булгакова, спросил: – Думаете, это можно? Думаете, примут при живом отце-то?
– Дочь фронтовика – обязательно.
– Ну, а потом? Если, значит, выпадет такой случай – живым ворочусь. Отдадут ее мне?
– Вернетесь назад – возьмете. Вы какого района? Белевского?
– Белевского, Белевского, – затряс головой Конюшин. – Вы, значит, в сельсовет наш? – спросил он, видя, что политрук намеревается писать.
– В райком партии, – спокойно ответил Булгаков.
Пока Игорь карандашом набрасывал в блокноте черновик письма, Конюшин суетливо топтался вокруг, заглядывал через плечо, отталкивал локтем Егоркина и сердито шипел на него: «Не мешай!»
Потом полез на нары и вернулся с вещевым мешком. Торопливо достал со дна его узелок, развернул тряпицу, под ней – пропитанную жиром бумагу. Вынул небольшой, граммов на триста, кусок сала, покрытый крупной солью.
– Вот… Из дома. Берег, – виновато улыбался красноармеец, нарезая сало самодельным ножом. Положил на тряпицу два сухаря. – Вот, товарищ политрук… Отведайте, – и умолк, просительно глядя на Булгакова.
Игорь почувствовал: если не поест сейчас сала, обидит красноармейца и не поверит тот в него, в его желание помочь, вырастет меж ними стена, и будет он, политрук Булгаков, для бойца не товарищем, а чем- то вроде высокомерного благотворителя… Игорь сказал весело:
– А ну, попробуем домашнего. Давно кололи?
– По осени еще хряка подвалил.
– Вот бабушка у меня мастерица по всяким таким соленьям-вареньям. Иной раз даже в землю сало закапывает. А у вас так не делают?
– Чего нет, того нет, – быстро, оживившись, ответил Конюшин, с удовольствием глядя, как политрук жует крупно нарезанные куски. – Яблоки вот у нас антоновские осенью. Моченые. Приезжайте, всегда рады будем. От Одуева мы верст сорок всего…
– На велосипеде можно, – сказал Игорь.
– Товарищ политрук, а вы, это самое, печатку-то к письму приложите? – спросил неугомонный Егоркин.
– Обязательно. Отстукаем на машинке и сделаем по всем правилам.
