– Написать, написать, – заволновался Игорь, вспомнив вдруг то, что не давало ему покоя. – Ты, дядя Иван, обо мне ни слова, понял? Сам сообщу… Сумка моя где? Полевая сумка. Лева, блокнот в ней. Возьми.
– Взял, Игорь.
– Лева, там письмо в райком. Про красноармейца Конюшина… Лева, ты оформи его. И отправь обязательно… Ты нашел?
– Нашел, все сделаю.
– Фу-у-у, – выдохнул Игорь. – Вытащил гвоздь.
– Какой гвоздь? – не понял Рожков.
– Из головы гвоздь, – невнятно произнес Булгаков.
Его снова охватила слабость.
Дядя Иван и Рожков переглянулись.
– Опять бредит, – шепотом произнес Рожков.
Немцы, не желая заниматься тяжелой и грязной работой, использовали для этого пленных, создавая из них специальные команды. Выбирали наиболее крепких. Кормили сносно – остатками со своего стола. Даже выдавали одежду с трофейных советских складов.
Пашка Ракохруст попал в рабочую команду авиационного полка со сборного пункта пленных еще под Барановичами. Устроился он неплохо. Сумел сразу же показать себя: дней пять, разгружая бомбы с автомашин, работал как вол, не отдыхая, подгоняя других. Немцы оценили его усердие, назначили старшим. Теперь Ракохруст распоряжался двадцатью пленными, сам ничего не делал. Иногда запаковывал посылки с разным добром, которые летчики во множестве отправляли в Германию.
Приказания Пашки пленные выполняли без возражений, но сторонились его, как чужого. Это обижало: чего они строят из себя девах нетронутых? Все один грех приняли – лапки кверху подняли, иначе не очутились бы тут. Сам Пашка нисколько не раскаивался в том, что сдался в плен. Каким бы ни был исход войны, он останется жив, а это самое главное.
Первое время охраняли их слабо: по ночам часовой спал, закрыв дверь на замш. Но после того, как трое красноармейцев сбежали, Ракохруст, боясь неприятностей, попросил фельдфебеля, чтобы караулили их по всем правилам. Охранять пленных стали надежно, а Пашке с того дня начали выдавать пищу в двойном размере.
– Отрыгнутся тебе немецкие разносолы, – говорил ему красноармеец Кулибаба.
Пашка ненавидел этого тощего – кожа да кости – бойца с нежным лицом. Ненавидел, а сделать с ним ничего не мог. Этот хилый интеллигентик с телячьими глазами, которого Пашка называл не иначе как «рахитиком», знал довольно сносно немецкий язык. Немцы использовали его для работы в штабе. Через него Ракохруст получал распоряжения. Кроме всего прочего, Кулибаба служил как бы музейным экспонатом. Летчики, подобравшие его в Бресте, приводили своих друзей и приятелей поглазеть на отважного русского солдата. Красноармеец три недели сражался в окруженной крепости, а когда все его товарищи были перебиты, укрылся с пулеметом под бетонным колпаком и сопротивлялся, еще двое суток, пока не потерял сознание от истощения. Командир немецкого полка поставил этого красноармейца в пример своим солдатам.
Пашка не особенно верил такой легенде, больно уж дохлым казался ему Кулибаба, непригодным для таких дел. Но однажды ночью, случайно проснувшись, Ракохруст услышал, как Кулибаба шепотом рассказывает товарищам:
– Я что! Я только сидел и стрелял. А вот ребята у нас действительно были замечательные. Один музыкант с трубой не расставался. Даже в атаку с ней ходил. Волосы дыбом встают, а он шутит… Ожесточился я. Сколько людей рядом погибло – не сосчитаешь. Под конец даже не жалко было. Ну убило и убило: сейчас его, а через минуту меня. Раньше я и дома и на службе тихим был. Помкомвзвода боялся, как дьявола, – даже смешно теперь. А там страх и жалость – все потерял.
В сарае было тихо. Пашка лежал, не шевелясь. Знал, что если он задвигается, красноармеец перестанет рассказывать. Кулибаба упоминал какого-то Фокина, и Ракохруст подумал, уж не одуевский ли это Сашка. Опросить не решился. Он никому не говорил, откуда родом. Скрывал на всякий случай; время такое, что лучше о себе не распространяться.
Днем Ракохруст не выдержал и поинтересовался будто бы невзначай:
– Ты про что ночью трепался? Про какого это Фокина-музыканта?
– А твое какое собачье дело? – насмешливо и спокойно спросил Кулибаба.
– Дурак, – разозлился Пашка. – Недоносок старой коровы, вот ты кто.
– Сам дурак и сам недоносок, – сказал Кулибаба.
Он вообще взял привычку отвечать Ракохрусту его же руганью, чем окончательно выводил Пашку из себя.
– Смотри, я вот скажу фельдфебелю, что ты комсомольский билет бережешь!
– Скажи. Он тебе еще пару костей на обед подбросит.
– Заткнись, дерьмо собачье!
– Сам дерьмо, сволочь продажная!
Пашка по-всячески грозил Кулибабе, но донести на него боялся. Кто их знает, этих немцев, почему они цацкаются с красноармейцем. Пускать в ход кулаки Пашка тоже не осмеливался. Ребята и так смотрели на него косо, чего доброго, устроят темную.
Как-то в сарай пришла группа офицеров. У Пашки екнуло сердце – немцы были навеселе. Перестреляют еще по пьяной лавочке, ради развлечения. Им не жалко – пригонят для работы новых.
Среди летчиков выделялся высокий майор в лакированных сапогах, с крестом на мундире. Верх фуражки
