котлы из меди и алюминия, воронки, миски, печи, металлические и деревянные бочки, гамаки громадных размеров из чистой шерсти, обшитые бахромой и украшенные разноцветными рисунками. Основные цвета: пурпурный, синий, черный и желтый. Дом скоро будет готов, и девушка приносит веши, которые она получает от остальных индейцев: железный обруч с тремя ножками — для разведения огня, гамак, поперек которого могут свободно улечься четверо взрослых женщин, стаканы, банки из белого железа, котлы и даже упряжь для ослов. Вот уже пятнадцать дней мы ласкаем друг друга, но она наотрез отказывается быть со мной до конца. Я не совсем понимаю ее: она все делает для того, чтобы возбудить меня, а в последний момент отказывается. Безо всякой церемонии мы вошли в маленький дом, в котором оказалось три двери: первая — посреди круга, а остальные — друг против друга. Эти три двери создают в круглом домике как бы равносторонний треугольник. У каждой двери свое предназначение: я должен входить и выходить в южную дверь. Мне запрещается пользоваться ее дверью, а ей — моей. В первую дверь входят друзья, и мы можем ею пользоваться только одновременно с гостями. Она отдалась мне только после того, как мы поселились в домике. Она оказалась пылкой и нежной любовницей. Когда никто этого не видит, я зачесываю ей волосы и заплетаю косы. Она счастлива и сияет от радости, но постоянно боится, что нас застанут за этим занятием. Я понимаю ее: не принято, чтобы мужчина причесывал свою жену, чистил ее руки губкой и целовал ее рот и грудь.
Лали (это ее имя) и я поселились в домике. Она пользуется только посудой из прокаленной глины, которую изготовляют сами индейцы. Воронка служит нам душем, а свои надобности мы отправляем прямо в море. Сбором раковин занимаются молодые женщины. Жемчуг, который обнаруживают в раковинах, делят следующим образом: часть дают вождю племени, часть — гребцу, затем открывалыцице и ныряльщице — ей достается самая большая часть. Девушка, живущая с семьей, отдает свою долю дяде — брату отца. Я так никогда и не смог понять, почему именно дядя первым входит в дом будущих молодоженов, берет руку девушки и кладет ее на пояс мужчине, а правую руку мужчины кладет на талию девушки и ведет ее по кругу, пока палец не упрется в пупок девушки. После этого дядя уходит.
Я присутствую при вскрытии раковин, но на саму ловлю меня ни разу не пригласили. Охотятся за раковинами сравнительно далеко от берега — на расстоянии около пятисот метров. Иногда Лали возвращается со множеством свежих царапин от кораллов. Часто порезы кровоточат.
Тогда она разминает морские водоросли и протирает ими рану. Лали боится, что три ее подруги- однолетки приходят и ложатся на траву вблизи нашей двери для того, чтобы услышать и увидеть, чем мы занимаемся, когда остаемся наедине.
Вчера я видел индейца, посредничающего между индейской деревней и колумбийской, которая находится в двух километрах от пограничной заставы Ля-Вела. У индейца два осла и отличное оружие — автоматическая винтовка «Винчестер». Как и остальные, он носит только набедренную повязку. Он не знает ни слова по-испански. Я сажусь и пишу с помощью словаря: иголки, красная и синяя тушь — вождь часто просит меня сделать ему татуировку. У этого индейца-маленького и жилистого человека — страшный шрам, который пересекает всю грудь. Рана давно зажила, но остались рубцы шириной с палец.
Жемчужины мы кладем в портсигар с отделениями: жемчуг рассортирован по размерам.
Вождь разрешает мне немного проводить индейца. Он дает мне двустволку и шесть патронов. Теперь он уверен, что я вернусь — ведь не смогу же я взять чужую вещь и исчезнуть. Весь день мы едем верхом на ослах по той же дороге, по которой я прибыл, но за три-четыре километра перед пограничной заставой индеец поворачивается спиной к морю, и мы удаляемся от берега.
Примерно в 5 часов мы подъезжаем к берегу ручья, на котором стоят пять индейских хижин. Все выходят посмотреть на нас. Индеец все время говорит, пока не появляется индеец с белой кожей и с красными, как у альбиноса, глазами. На нем брюки цвета хаки. Он обращается ко мне:
— Буенос диас (Добрый день). Ту ерес эль матадор куе се фуго кон Антонио (Ты убийца, который бежал вместе с Антонио?) Антонио эс компадре мио де сангре (Антонио — мой кровный друг).
Чтобы стать кровными друзьями, наносят удар ножом по руке другого. Затем окунают свою руку в кровь товарища, а потом ее слизывают.
— Куе куиерес (Что ты хочешь)?
— Агуас, тинта хина ройа и азул (Иголки, синюю и красную тушь). Нада мае (Больше ничего).
— Ту ло тендрас де агуи а ун куарто де луна (Ты получишь все это до того, как луна наполнится на четверть).
Испанским он владеет намного лучше меня и чувствуется, что он знает, как вести себя с цивилизованными людьми; умеет торговать и защищать интересы своего племени. На прощанье он дает мне монисто из белых серебряных колумбийских монет. Он говорит, что это для Лали.
— Вуелва а верме (Приходи навестить меня), — говорит он мне. Чтобы быть уверенным в моем возвращении, он дает мне лук.
Я возвращаюсь один. Не успел я проделать и половины пути, как вижу Лали и одну из ее сестер, которой не больше двенадцати — тринадцати лет. Самой Лали лет шестнадцать — восемнадцать. Она бросается на меня, как безумная, царапает мне грудь и кусает в шею. С трудом мне удается ее сдерживать. Внезапно она успокаивается. Молодую индианку я сажаю на осла, а сам иду пешком, обнявшись с Лали. Идем в деревню, не торопясь, и подходим к ней на рассвете. Я устал и хочу помыться. Лали моет меня, потом на моих глазах раздевает свою сестру и тоже моет.
Я сижу и жду, когда закипит вода, в которую я затем добавлю сахар и лимон. Тут происходит что-то непонятное: Лали проталкивает сестру между коленями и прикладывает мою руку к ее талии. Я замечаю, что на сестре Лали нет ничего, кроме мониста. Мне трудно найти выход из столь деликатного положения, но я осторожно беру девочку на руки и укладываю ее в гамак. Снимаю монисто с ее шеи и надеваю его Лали. Лали ложится рядом с сестрой, а я рядом с Лали. Много позже я понял, что Лали подумала, будто я собираюсь уйти, так как несчастлив с ней, и полагала, что ее сестре удастся меня удержать. Я просыпаюсь и чувствую руки Лали на моих глазах. Очень поздно — 11 часов утра. Девочки нет, большие серые глаза Лали смотрят на меня с любовью, и она осторожно кусает меня в губы. Она хочет показать мне, что понимает, что я ее люблю и не покину.
У порога дома сидит индеец, который обычно правит лодкой Лали. Он улыбается мне и закрывает глаза — понимает, что Лали еще спит.
Он молод и у него мускулистое и квадратное, как у атлета, тело. С одобрением он рассматривает мои татуировки и намекает мне на то, что и он был бы не прочь иметь такие. Я согласно киваю головой, но он думает, наверно, что я не понял. Подходит Лали. Она намазывает все тело жиром, хотя знает, что я этого не люблю, но объясняет мне, что вода очень холодная. Делает она это таким красивым жестом — наполовину серьезным, наполовину смешным — что я заставляю ее несколько раз повторить его, притворившись, будто не понимаю. Наконец, она строит гримасу, которая должна означать: «Ты дурак, или я не могу объяснить тебе, для чего я намазала тело?»
Мимо нас проходит вождь, которого сопровождают две женщины с громадной зеленой ящерицей в руках. Вес ящерицы, по крайней мере, пять или шесть килограммов. Вождь только что подстрелил ее и приглашает меня на трапезу, где ящерица будет главным блюдом. Лали что-то говорит ему, и он дотрагивается до моей ладони, показывая на море. Я понимаю, что мне разрешается отплыть, если я хочу, с Лали. В море мы выходим втроем. Лодка сделана из пробкового дерева и легко держится на воде. В воду они входят, неся лодку на плече. Отплытие очень занятное: индеец входит в лодку первым, держа в руках деревянное весло. Лали удерживает лодку в равновесии и не дает ей вернуться на берег, а я становлюсь посреди лодки. Как только индеец погружает весло в воду, Лали оказывается в лодке. По мере удаления от берега волны становятся все выше. На расстоянии пятисот-шестисот метров от берега — что-то вроде канала, и две лодки уже занимаются там добыванием жемчуга. С помошью пяти полосок кожи Лали собрала свои косы на макушке. Она держит в руке внушительных размеров нож и прыгает в воду вслед за железным квадратом весом килограммов в пятнадцать, который служит якорем и который индеец бросил в море. Лодка стоит на месте, но она все время в движении: с каждой волной она поднимается и опускается.
Более трех часов подряд Лали ныряет и всплывает. Дна не видно, но по времени, которое она находится под водой, можно определить, что глубина в этом месте — пятнадцать — восемнадцать метров. Лали всплывает каждый раз с полным мешком, а индеец опорожняет его. За все эти три часа Лали ни разу не поднялась в лодку. Время от времени она только хватается руками за борт и отдыхает пять-десять минут. Два раза мы отплывали на новое место, и каждый раз мешочек появляется на поверхности более полным, а