Несколько человек, которые шли сзади, в воду по своей лени не попали. Ноги у них были сухие. Я послал в батальон двоих доложить о случившемся.
Остальные сидели у костров, сушили валенки и грели голые пятки. Ноги сунули поближе к огню и шевелили грязными пальцами.
От мокрых портянок и валенок валил белый пар, застилая солдатские лица и разнося противный запах в лесу.
Некоторые, что были пошустрей, набивали снегом [котелки] и кипятили водицу. Пока рота пускала пары и гоняла чаи, комбат пустил вперёд другую стрелковую роту. Полк на ходу получил пополнение. В батальоне теперь было две стрелковые роты.
Наша, считай, получила передышку на целые сутки. На рассвете следующего дня мы должны были пойти на деревню.
Без потерь её не взять, — подумал я, переворачивая валенок. Если бы не вода, лежать бы нам сейчас под той деревней.
Утро наступило как-то сразу. Из роты, что ушла вместо нас вперёд, появились первые раненные. К вечеру за мной прислали связного, меня вызывали в батальон.
При встрече комбат, конечно высказал своё неудовольствие и велел, как он выразился, непромокаемую вывести немедленно на исходное положение вперёд.
— Атаку четвертой роты немцы отбили! — добавил он.
О потерях, что они были большие он ничего не сказал. Не хотел, чтобы я был в курсе дела.
— Ты со своими выходишь на опушку леса и занимаешь исходное положение! Телефонную связь тебе дадим!
Здесь, в непосредственной близи от деревни, костров не разведёшь. Хотя солдаты не всё, как следует подсушили, но что сделаешь, приказ есть приказ, нужно ложиться в снег. На теле досохнет!
Впереди нас, на снегу в открытом поле лежат раненые и убитые четвертой стрелковой роты, которую вместо нас послали на деревню. Одни будут ждать темноты, другие останутся здесь до весны.
Мои солдаты довольны, что на марше залезли в воду и промочили ноги до колен. Зато пока живой! Один день да наш!
— Вот так бы каждый день! — услышал я разговор среди моих солдат.
— Пусть посылают! Мы хоть по горло в воду! А потом подальше в лес, шмутки сушить!
— А вон Лёнька и Егор остались сухие! Им море по колен!
— Чего по колен? Они, как доходяги, всегда сзади топают!
Ночь прошла без стрельбы. Часть раненых успела ползком выбраться к лесу. Утром, как обычно, заработали немецкие батареи. Немец взметал в небо снежные сугробы, облака снега и дыма летели вверх от замерзшей земли. Сюда на опушку леса снаряды не долетали. Они рвали остатки роты, которая лежала впереди. По разрыву снарядов и по звуку немецких пулемётов можно было представить, что творилось на передке. Немцы не выдерживали, когда русские подползали слишком близко. Они начинали нервничать, торопиться, и метаться по деревне.
А сейчас, прислушиваясь к разрывам и спокойному рокоту их пулемётов, было похоже, что живых солдат, лежащих впереди не осталось совсем.
Видно очень нужна была эта деревня и нашим, и немцам. Одни не жалели стволов и снарядов, другие не считали и не жалели своих солдат.
А что сделаешь, если на то категорический приказ из штаба дивизии или ещё даже с самого верха. Взять деревню любой ценой! А с одними винтовками не всегда получается.
Но вот и на опушку леса, где мы лежим, немцы бросили первый снаряд. Он пролетел над головой и глухо ударил сзади между деревьев. Второй при подлёте затих и через секунду рванулся рядом.
На душе кошки скребут, когда их пускают по одному. Вот завыл третий. Твой он или пронесёт? Лучше бы бросили сразу десяток и заткнули стволы. А эти одиночные, как бритвой по горлу! Резанёт или нет?
Мы лежим метрах в ста позади наступавшей роты, дым и гарь разрывов ветром сдувает на нас. Да ещё эти одиночные, как серпом по мягкому месту. Хотя, если подумать, нам лучше чем им.
К полудню небо нахмурилось. В лесу потемнело. Казалось, что зимний день уже близится к концу. И вот тяжелые хлопья снега стремительно понеслись сплошной пеленой к земле. Стрельба с немецкой стороны прекратилась. Немцы зачехлили свои стволы.
Используя затишье, к опушке леса побежали раненые, ползком подались тяжелые, доложить по телефону явились связные.
— Командир роты жив? — спросил я связных.
— Жив! Там с ним человек десять живых осталось!
Я позвонил в батальон, доложил комбату обстановку и просил прислать санитаров с волокушами, для отправки в тыл тяжело раненых.
На следующий день, собрав остатки роты, их снова пустили вперёд, рассчитывая под снежную завесу малыми силами ворваться в деревню. Но новый мощный налёт похоронил в снегу небольшую отважную группу.
Живой цели перед немцами не было, они прекратили стрельбу. Деревню нахрапом не возьмёшь! Штабные запросили передышки. В батальоне практически осталась опять одна стрелковая рота.
Пушка и два станковых пулемета из батальона куда-то исчезли, а с одними винтовками на деревню в открытую не пойдёшь. В этом только что убедились.
А снег всё валил и валил, укрывая изорванную чёрными плешинами землю. За несколько дней навалило целые сугробы.
Ночью по телефону я получил приказ перейти к обороне. Солдаты обтоптали снег вокруг себя и залегли за стволы деревьев на самой опушке леса. Ночью из штаба не звонили.
Утром, когда рассвело, телефонист окликнул меня.
— Товарищ лейтенант! Вас вызывают к телефону!
Телефонист сидел на поваленной березе, привалившись спиной к стволу толстой ели. Я подошёл к нему и протянул руку за трубкой. Он поднял на меня свои глаза и подал мне телефонную трубку. Рука его с трубкой застыла, задержалась на мгновение в воздухе. Я взялся за трубку и легонько потянул её на себя, а пальцы телефониста почему-то не разжимались. Я поглядел на парнишку и хотел было сказать: — 'Давай трубку! Чего держишь её?'.
Но готовая фраза оборвалась у меня на полуслове. Комок подкатил к горлу. Я проглотил слюну и увидел. На белом лбу у паренька появилось маленькое розовое пятнышко, совсем меньше копейки. Пятнышко быстро покраснело и налилось алой кровью.
Кровь в виде тонкой струйки поползла к его бровям и переносице. Глаза телефониста по-прежнему смотрела на меня.
У меня мелькнула мысль. Как пуля могла прилететь со стороны немцев, если я своим телом прикрываю, солдата с той стороны. Откуда она взялась? Пуля прилетела неслышно! Ни щелчка! Ни малейшего звука! Только красное пятнышко появилось на солдатском лбу!
Рука телефониста упала и коснулась снега. Трубка телефона вывалилась у него из руки. А глаза чистые, как живые, с грустью и тоской продолжали смотреть на меня.
Солдаты, стоявшие рядом, умолкли и оцепенели увидев ручеек алой крови сбегавший по его лицу. Тонкая струйка сбежала к переносице, обошла вокруг губ и остановилась на подбородке. Здесь она задержалась и крупными каплями стала падать на шершавую шинель и в раскрытую ладонь руки. Он ронял капли крови, и даже мертвый собирал в горстку по капельке свою кровь. Глаза его были устремлены на меня, как на живого свидетеля этого последнего мгновения. Так исчезла ещё одна жизнь. Он отдал её за Родину без вздоха и сожаления.
Прошло несколько томительных минут, пока один из солдат не обратил внимание на дребезжащий телефон. Солдат поднял трубку с земли, приложил её к уху и обратился ко мне.
