Протопопов. — Государь никогда не скажет прямо. Он всегда промолчит. Вы отлично поймете, что он хочет сделать. От него приказания очень редко получались.
Председатель. — Позвольте поставить ребром вопрос. Вы отрицаете, что вы приезжали после смерти на квартиру Распутина? Но не приезжали вы затем, чтобы взять документы, которые могут компрометировать лиц из Царского Села?
Протопопов. — Между прочим, бюро было опечатано.
Председатель. — Вы опечатывали это бюро?
Протопопов. — Я думаю, генерал Попов. Он обыкновенно по этим делам ходил. Но я на квартире у Распутина не был, наоборот, хотел эту квартиру закрыть, чтобы не было дальнейших скандалов и скопищ.
Председатель. — Вы рассказали тут довольно откровенно, как вы думали, что подойдете и все-таки не замараетесь. Разрешите задать вам в связи с этим еще один вопрос: в каких отношениях вы были с Сухомлиновым?
Протопопов. — С Сухомлиновым? В то время, когда он был министром, я был докладчиком военного закона.
Председатель. — А ко времени вашего министерства?
Протопопов. — Ах! При мне возник вопрос о том, чтобы его выпустить из крепости и заменить домашним арестом.
Смиттен. — Где возбудили этот вопрос?
Протопопов. — В Царском. Государь говорил со мной.
Председатель. — Когда? Вы не припомните, приблизительно, в каком месяце?
Протопопов. — Когда здесь был комендант Никитин.
Председатель. — Вы приезжали для свидания с Сухомлиновым?
Протопопов. — Это было по приказанию царя. Вероятно, это было в ноябре. Я не помню, положительно не могу сказать. Возникла мысль… Государь говорит, что вот долго так идет дело Сухомлинова; неужели я поверю, что он изменник; просто легкомысленный человек. — «Да, государь, может быть, и правда; чужая душа — потемки, а только что есть нехорошие стороны — денежная сторона». — «Да, — говорит, — это есть. Мне его жалко, старика; что вы думаете, если ему переменить меру пресечения, выпустить на квартиру? Домашний арест». — Я говорю: «Знаете, ваше величество, я думаю, что это дело неподходящее. Поднимется большой шум, я бы думал, что это не вполне подходяще. Ускорить следствие — это следует, а затем, я говорю, можно было бы принять другую меру, если вам угодно сделать ему облегчение». Это место… — я никогда не был там, где теперь нахожусь, не видал этих камер, но представлял себе, что это нечто отвратительное. И вот я передал, что может быть — дать ему помещение получше, а затем дать ему право ходить гулять в крепости, но не выходить из крепости. Тогда государь говорит: «Вы думаете, это возможно?» — Я говорю: «По крайней мере, государь, это будет тихо, без всяких скандалов. Вы сделаете облегчение, а между тем скандала не поднимут». — «Ну, говорит, съездите к Никитину». Вот, почему я был у Никитина.
Председатель. — Меня интересует ваше отношение.
Протопопов. — Ничего из этого не вышло. Была принята другая мера, помимо меня.
Председатель. — Домашний арест. Но какие же были отношения между ним и вами?
Протопопов. — Совершенно никаких, — здравствуйте и прощайте, — когда я его встречал после суда, когда он свалился.
Председатель. — После какого суда?
Протопопов. — Т.-е. не суда, а следствия. Когда начали следствие, я долго его не видел.
Председатель. — Ну, а отношения между Сухомлиновой и вами?
Протопопов. — Я не ошибусь, если скажу, что она вряд ли меня любит. Она меня не любит, и я ее не люблю. Она у меня была очень мало, она два раза приезжала с просьбой. Она человек очень сильной воли и большого ума.
Председатель. — Вы были с ней в переписке?
Протопопов. — Она мне писала несколько просьб.
Председатель. — Вас не Распутин свел с ней?
Протопопов. — Нет, я знал Сухомлинова министром.
Председатель. — А не сблизились вы несколько под влиянием Распутина или через посредство Распутина?
Протопопов. — Нет.
Председатель. — Я прочту письмо: «Глубокоуважаемый Александр Дмитриевич, ради бога простите за назойливость, прилагаю записку о том жандармском ротмистре, о котором я уже просила…» (читает. Вот здесь останавливает внимание. Вы знаете, что Сухомлинов в тот момент, когда писалось это письмо, был человеком, к которому было предъявлено обвинение по 108 ст., и автору этого письма тоже было предъявлено обвинение по той же 108 ст. (кажется, я не ошибаюсь)?
Протопопов. — Я этого не знал.
Председатель. — Теперь невольно возникает вопрос: значит, эти два лица нашему русскому министру внутренних дел пишут — «наши сердечные поздравления», да еще — «с тремя последними выступлениями». Тут есть как будто некоторая неловкость.
Протопопов. — Я должен сказать, что у меня с ней никаких сношений не было.
Председатель. — Но вы допускали эту переписку?
Протопопов. — Это, конечно, прискорбно. Но что же делать?
Смиттен.— О каком жандармском офицере она просила вас?
Протопопов. — Я не помню. Но я ничего не сделал.
Смиттен. — Она говорит об офицере, не называя его фамилии, говорит — «о котором я вас просила».
Протопопов. — Она два раза была. Вероятно, она написала на клочке.
Смиттен. — Я думаю, если бы она не рассчитывала на вашу память, она повторила бы его фамилию.
Протопопов. — Записка была, но я ее бросил в корзину.
Смиттен. — Значит, вы не помните фамилии этого офицера?
Протопопов. — Я определенно помню, что она написала эту просьбу.
Председатель. — У вас был доклад государю о том, чтобы воспользоваться роспуском думы для того, чтобы провести вопрос о продовольствии в том смысле, как вам этого хотелось?
Протопопов. — Это было. Но не совсем так. При первом моем разговоре с государем он мне поставил вопрос так: «Самое важное — продовольствие». Вообще все надежды по продовольствию возлагались на меня, — что я это устрою. Действительно, мне казалось, что я это сделаю, непременно устрою. Но вместе с тем, я никогда не говорил государю, что — «да, я это сделаю». Говорил, что «надеюсь, я с этим справлюсь». Это дело мялось, мялось, и в конце концов, государь решил, — я не помню, когда это было, — одним словом, он решил передать мне продовольствие по 87 ст. Тогда очень долго писался журнал. Опять от меня стали требовать дополнительных объяснений.
Председатель (предъявляет документ). — Это ваши поправки здесь сделаны? Ваши, несомненно!
Протопопов. — Я потом припомню, как это было.
Председатель. — Я не имею других вопросов по этому поводу. Я спрашиваю: вы это писали?
Протопопов. — Этого я не помню.
Председатель. — Но почерк ваш?