Глава восемьдесят четвертая
У Юэнян громко взывает о помощи в Обители Лазурных Облаков. Сун Справедливый, движимый чувством высшего долга, освобождает вдову из Крепости Свежего Ветра Вечнозеленой сосной свой век живет отнюдь не каждый: Ее рожденье — чудный плод слиянья Неба и Земли. К ней, чистой, словно к роднику, всяк тянется, томимой жаждой; Грязь мира к ней не пристает, худое — от нее вдали. Достойных женщин много есть: та благонравна, та невинна; Но непорочная вдова — звучит достойней всех похвал. Все долголетия хотят, секрета жаждут жизни длинной. Тем, кто хотел бы долго жить, я б доброй славы пожелал.[1577] Так вот. Пригласила однажды Юэнян старшего брата и стала держать совет. Она решила исполнить обет, который дала умирающему Симэнь Цину, — совершить паломничество на вершину горы в области Тайань и помолиться божественной Матушке.[1578] У Старший посоветовал сестре припасти благовония и свечи, раскрашенные изображения божеств с конями на цветной бумаге и всяческую жертвенную снедь, а Дайаню с Лайанем, которые должны были сопровождать хозяйку, велел нанять лошадей.
Юэнян разместилась в теплом паланкине. Мэн Юйлоу, Пань Цзиньлянь, Сунь Сюээ и падчерице был дан наказ хорошенько присматривать за домом и вместе с кормилицей Жуи и служанками беречь сына Сяогэ.
— Пораньше запирайте внутренние ворота, — продолжала она, — и без надобности из дому не отлучайтесь. — Юэнян обернулась к Чэнь Цзинцзи: — А ты в женские покои не ходи. Вместе с приказчиком Фу у ворот сторожи. Я же к концу месяца вернусь.
Пятнадцатого утром Юэнян возожгла жертвенные деньги. Вечером она отвесила поклон перед дщицей покойного Симэня, за трапезным столом простилась с сестрами, передала ключи от дома и кладовых Сяоюй и сделала последние распоряжения.
На другой день рано, в пятую предутреннюю стражу, Юэнян двинулась в путь. Сопровождавшие ее брат и слуги ехали верхами. Домашние вышли проводить за ворота.
Стояла глубокая осень. Дни были короткие и холодные. За день паломники проходили по шестьдесят, а то и по семьдесят ли. С наступлением сумерек останавливались на ночлег в гостиницах или на постоялых дворах, а с утра опять пускались в путь. Всю дорогу над ними висели серые тучи, жалобно кричали в небе улетавшие гуси. Деревья стояли голые, кругом царило уныние. Все навевало на путников непреоборимую тоску и грусть. Вот и стихи, в которых говорится про У Юэнян — как, исполняя данный мужу обет, совершала она это паломничество через далекие горы и заставы:
Она в стремлениях тверда, И благородна, и горда. Паломничества дав зарок, Его исполнит в должный срок. Однако хватит пустословить. Не станем больше говорить о пути.
Через несколько дней достигли они области Тайань. Перед ними вдали возвышалась Великая гора — Тай.[1579] Действительно, это была первая гора во всей Поднебесной. Основа ее уходила в землю, вершиной своей она касалась самого сердца небес. Расположилась она в пределах земель Ци и Лу.[1580] Грозен и величествен был ее вид!
С наступлением вечера У Старший подыскал гостиницу, где они переночевали, а с раннего утра начали восхождение на Великую гору к монастырю. В этой обители из века в век приносились все полагающиеся жертвы, правители всех династий совершали благодарственные молебны у жертвенников Небу и Земле. Как первый храм почитался монастырь.
Только поглядите:
Возвышается храм на Великой Тай-горе. Ее кряжи могучие держат и землю и небо. Досточтима вершина сия — всех святынь во главе. С балюстрады заоблачной если вглядеться, то предстанет вдали и западный предел — река Мертвящая вода — Жо-шуй.[1581] и восточный — бессмертия приют Пэнлай[1582]. Высший пик, венчаемый причудливой сосной, укрыт густыми облаками или туманом редким. Ввысь устремились башни и террасы. К ним, кажется, солнце само — ворон золотой парит, расправив крылья. Простерлись к небу ярусами хоромы и палаты. Сюда, мнится, луна — яшмовый заяц скачет во всю прыть[1583]. Резные балки, узорные стропила. Отливает голубизною черепица и алеют стрехи. Пестреют фениксами двери, сверкают яркие перегородки, переливаясь будто желтый флер. Свисают узорные парчовые ленты с расшитых рыбами занавесей. Издали взглянешь на изображение святого — и кажется с глазами Шуня, бровями Яо в пляске застыл увенчанный короной с девятью кистями. К божественному лику присмотришься поближе — с плечами Тана и спиною Юя, в порфиру облачен [1584]. Вот дух девяти небес[1585] с книгою учета душ умерших, увенчан шапкой-лотосом, в шелковый халат одетый. Вот святой мудрец в халате желто-красном, препоясанный поясом из ланьтяньских самоцветов[1586]. Расположилась слева свита украшенных яшмовыми шпильками в туфлях с жемчугом, а справа — другая — несущих с лиловыми шнурами золотую печать. Трепет внушает величественное сооружение! Стража его — три тысячи полководцев в латах золотых верхом. Грозного вида смельчаки стоят строем в обеих галереях. Владыке служат сотни тысяч воинов в кольчугах. Разместились судьи семидесяти двух[1587] служб под Полынь-горой[1588] . В храме Байцзэ[1589] Дух Земли приводит в соответствие двадцать четыре сезона [1590]. Ежедневно божественным проникновением озарен распорядитель Огненного озера — Железноликий страж. Ежегодно являет высокую мудрость хозяин судеб смертных — Полководец Пяти путей[1591]. Пред ними непрестанно воскуряются ароматы. Скакуны несут исполненные киноварью доклады небесным божествам, пред коими всегда обилье жертв в соответствии с сезоном года. По обычаю, и стар и мал молятся о спасении и счастье. Благоуханная дымка и благовещие облака сгущаются в храме Благополучия и Покоя. У врат истинного Света
