Наконец взрывы закончились, появилось чадное пламя. Оно лениво облизывало броню. Разорванный по днищу, танк казался меньше, площе. Он смирился с судьбой и терпел аутодафе.

Если бы теперь немцы послали на пригорок третий, уцелевший танк — даже без пехотной поддержки, — он бы один передавил, зарыл в землю остальных пограничников. Но для этого надо было знать, что у пограничников не осталось гранат. Не имеешь информации — платишь временем. Впрочем, ждали немцы не долго. И пятнадцати минут не прошло, как в воздухе заныло — откуда-то ударили ротные минометы. Мины вроде бы и пустяковые, но стригут они чисто. Под их прикрытием пехота перешла дорогу и залегла в кювете. Дальше не рискнули: отдельные осколки залетали на дорогу и звонко стучали по булыжникам, заставляя солдат вжиматься в землю.

Пришло время исполнить соло уцелевшему танку. Он не спешил. Перевалил, едва качнувшись, кювет и без малейшего напряга покатил прямехонько к вершине. Пушка молчала, но пулемет постреливал, как бы приговаривал: не высовывайся — башку оторву. Осколки поскребли по броне, потом перестали, — ведь даже из ротного миномета, если удачно попасть, можно повредить танк. Теперь поднялась и пехота — и тут же залегла снова: трехлинейки били точно, к тому же — словно проснувшись — с фланга зачастил «дегтярев», да так удачно, что еще бы полминуты — и от наступавшего взвода вообще бы ничего не осталось.

Танк развернулся к пулемету — и вдруг рванул с неожиданной для этой махины прытью. Пулеметчик выскочил из своего мелкого окопчика, но и нескольких метров не пробежал — сломался под пулями. Танк сразу сбавил скорость, накатил на пулеметчика, повернулся на нем. Отсюда все окопчики пограничников были на виду. Танк двинулся к ближнему.

Тимофей очнулся от рокота мотора. Он словно выпал из глубокого сна. И правда — ведь только что он взбирался по лестнице на сеновал, куда от него удрала своенравная кошка Манька. Расстояние между перекладинами для него было великовато, взбираться было непросто, сбоку из щелей калитки, закрывающей слуховой проем, почти вертикально падали дымящиеся соломенной пылью солнечные лезвия. Это было так давно… и было ли вообще когда-нибудь?…

Тимофей не сразу понял, где он и что с ним. Сел. Вот бруствер, вот его винтовка. Танк поворачивается как-то странно. Ах, да, — он давит окоп… А вон и немцы. Их редкая цепь уже так близко…

Тимофей подтянул к себе винтовку. Стрелять сидя было неудобно — и он лег. Пока он сидел, солдаты успели его заметить, и три пули ударили рядом. Только теперь он ощутил, что по лицу течет кровь. Пощупал голову. Рана была тонкая и длинная, словно бритвой провели от виска к затылку. Осколок. А я, должно быть, поворачивался в этот момент — это и спасло, — вяло подумал Тимофей. Надо бы шевелиться проворней, тогда, пожалуй, успею прибрать еще хотя бы одного…

Он выглянул, выбрал здоровяка с засученными рукавами и с гранатой на длинной деревянной ручке за голенищем сапога, но почувствовал опасность справа — и повернул голову. Танк шел прямо на него. Передний лючок был открыт, водитель, захваченный инерцией своей страшной работы, подался вперед, его напряженные глаза ловили взгляд очередной жертвы… Тимофей снова сел на дне своего окопчика, провел рукавом по глазам, стирая пот и кровь, и успел дважды выстрелить (второй раз — почти в упор) в алебастровую маску, в которую за мгновение до смерти успело превратиться закопченное лицо водителя. Танк ударил Тимофея в грудь; Тимофей опрокинулся; потом его сдавило отовсюду…

2. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Было уже около полудня, когда майор Иоахим Ортнер пересек границу на своем «опель-кадете». Как известно, «опель-кадет» — машина небольшая и без претензий, но это был тот случай, когда качество заставляет забыть о градациях. «Опель» майора Ортнера был собран по индивидуальному заказу, причем на этот заказ денег не пожалели, и это сразу видел каждый, кто хоть немного понимает в авто. Прежде всего — откидной верх. Он был не из плебейского брезента и даже не из свиной кожи, которую обычно выбирают практичные господа, поднявшиеся до среднего класса. Нет; он был из кожи носорога, серой, с изумительным палевым оттенком. Толщиной почти в палец, она была выделана так, что отзывалась на легчайшее прикосновение. Затем — все детали наружной облицовки, которые можно было сделать никелированными, именно таковыми и были, отчего «опель» производил праздничное, рождественское впечатление. Его панель и рулевое колесо были исполнены из полированной финской березы, а на благородство желтой кожи сидений (в тон крыше и панели) обратил бы внимание и профан. Наконец — движок. Майор Ортнер не боялся попасть в ситуацию Портоса, вынужденного скрывать под плащом дефекты своей амуниции. Сущность совершенства не только в отсутствии изъянов, но и в гармонии внешнего и внутреннего. Если бы сомневающийся попросил поднять капот, он бы обнаружил там произведение инженерного искусства. Мощь, экономичность и надежность. Германские идеалы, черт побери.

В машине было трое: кроме майора Ортнера — его денщик ефрейтор Харти (разумеется, Хартмут имел и фамилию, но так случилось, что при знакомстве майор пропустил ее мимо ушей, а потом не было случая, чтобы она понадобилась) и шофер. Шоферил пожилой силезец. Он был призван после аннексии, а к майору Ортнеру попал в конце прошлой недели. Ему нравилась машина; еще больше нравилась служба при офицере для особых поручений, который в тот момент выполнял интендантскую функцию. Это был всего лишь эпизод в деятельности майора Ортнера, однако силезец пока был не в курсе; он-то полагал, что попал как кот к тарелке со сметаной, и размечтался добывать — и посылать семье — кое-что из дефицита, на котором якобы сидел хозяин. Харти не спешил его разочаровывать. Майор Ортнер, который уже знал о новом назначении, тоже поддержал игру. Не из злорадства, помилуй Бог; любопытство — не более того. Нельзя сказать, что майор был психологом, но ему было интересно наблюдать людей в экстремальной ситуации. И наблюдение за реакцией шофера, когда тот узнал, что им предстоит фронт (за двое суток он так и не смог утешиться, поскольку пока не был способен производить идеи), скрасили скуку долгих переездов. Шофер не смирился и не смирится, понял майор. Обо мне он судит по себе, моя предыдущая служба доминирует в его сознании. Забавно, что возле меня то и дело появляются пройдохи. Правда, ему далеко до Харти, а набирать обороты уже поздновато: возраст не тот, ум закоснел в стереотипах, а жадность — слишком слабое динамо, чтобы обеспечить поступки. Напротив, жадность удерживает от них. Ну что ж, это удобно: это позволит мне не только командовать, но и манипулировать им. А кпд манипулирования куда выше, чем кпд дисциплины.

Всего два дня назад они выехали из Вены. Всего два дня — а в сознании майора Ортнера Вена осталась так далеко!.. Она осталась в какой-то прошлой жизни, и каждая новая минута отдаляла, отделяла майора от той жизни; ее живая целостность распадалась, теряла очертания, а в памяти — если обернешься — всплывали только отдельные моменты, отдельные детали. Но зато какие очаровательные детали!

На взгляд со стороны это была перемена судьбы. Еще бы! — после необременительной, наполненной приятностями жизни в самом милом городе Европы попасть на фронт, причем не куда-нибудь — в Россию… Но майор смотрел на это иначе. Во-первых (и сейчас, отдаляясь, это становилось все очевидней), в Вене он скучал. Причина этого была в энергии майора Ортнера. Энергии не выдающейся и не настолько яркой, чтоб она сразу бросалась в глаза, выделяла майора. Нет, его энергия была для внутреннего пользования, для души. Как у всех гармоничных людей. Или — если говорить попросту — у людей с творческим потенциалом. Будь майор Ортнер менее энергичным человеком, жизнь в Вене пришлась бы ему как раз впору, но у него была хорошая наследственность. Энергия требовала действия и результатов, а Вена могла предложить только растительную жизнь. Но что еще важнее (это во-вторых), перемена Вены на Россию была не делом случая, тем более — не неудачей. Это было частью плана, реализацией плана. План продумал не майор, а его дядя по матери, корпусный генерал; но майор полагал план разумным, и был готов пойти на временные трудности и даже риски. Впрочем, думать о смерти, когда едешь на войну, глупо и даже опасно: мысль лепит ситуацию. Иначе говоря — стремится материализоваться. Это майор усвоил еще на философских семинарах в университете. Тоже было неплохое времечко…

Надеюсь, уже понятно, что майор Иоахим Ортнер был из достойной немецкой семьи. В другое время, скажем, в конце прошлого века, в императорской Германии, можно было бы порассуждать, насколько эта семья была близка к высшим кругам. Но в нынешней, народной Германии, критерии стали иными, титул

Вы читаете Дот
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×