Панна Рита выбежала из комнаты.
— Княгиня, не приказать ли зажечь свет? — спросил Трестка.
— Нет, я пойду к себе… мне нездоровится…
— Я вас провожу. Она покачала головой:
— Нет, спасибо, я пойду сама.
И медленно, величественно вышла из комнаты.
Оставшись один, Трестка подошел к камину и стальными щипцами разгреб пепел, подняв сноп искр. Пробормотал под нос:
— Крах или счастливые финал? Вскоре вернулась панна Рита:
— А где тетя?
— Ушла к себе. Отправили человека в Глембовичи?
— Поехал мой кучер. Он быстро обернется.
— Интересно, что будет? Панна Рита была взволнованна:
— Не знаю, не знаю… Как бы там ни было, дело закончится. Княгиня выглядит странно… Я пойду к ней.
— Оставьте ее в покое. Она наверняка хочет побыть одна до его приезда, в особенности если хочет покончить дело решительно. Весьма похоже на то…
— Боже! Лишь бы Вальдемар был дома! Может, он еще не уехал…
— А куда он должен был ехать?
— Люция говорила, что он собирался в Ручаев.
— Куда?!
— К родителям Стефы, просить ее руки.
— Авантюра! — буркнул Трестка.
— Боже, хоть бы он был дома!
— А какого мнения обо всем этом пани Эльзоновская и Люция?
— Люция всем этим очень удивлена, но любит Стефу и потому рада. А Идалька… сердится, но уже ни слова не скажет против, потому что пан Мачей полностью на стороне Вальдемара. Стефа напоминает ему ту. Вы знаете историю бабушки Стефы, покойной Рембовской?
— Та, что была невестой пана Мачея? Брохвич мне рассказывал. Поистине случай необычайный, удивительное совпадение! Но настоящее расплатится за прошлое…
— Кто знает! — вздохнула панна Рита, вновь погружаясь в задумчивость.
XV
Вечер тянулся долго, казался бесконечным. Панна Рита металась меж комнатой княгини и своей, где сидел Трестка. Тихий шум ветра в парке, малейший скрип снега у крыльца — все заставляло насторожиться особняк. Майората ждали с нетерпением, но проходили часы, а его все не было…
Старые часы в столовой отбивали четверти часа, вызванивали мелодии каждый час. Слуги бродили по коридорам, таинственно перешептывались. Раскрасневшаяся панна Рита то и дело выглядывала в окно. Валил снегопад, словно хотел покрыть своим мягким белым, холодным плащом все Обронное с его парком, особняком и горсточкой печальных, угнетаемых ожиданием людей.
В комнату, где сидели Рита и Трестка, вновь вошла княгиня:
— Вальдемара все нет?
— Нет, тетя, но вот-вот приедет, лучше бы вам лечь…
— Не могу лежать… На дворе метет, правда?
— Да, тетя.
Княгиня уселась на канапе, переплела пальцы на коленях и застыла, понурив голову.
Взгляд ее блуждал по комнате, губы беззвучно шептали молитву. Она никого не замечала вокруг.
Панна Рита не могла найти себе места, не знала, что ей делать. Трестка с таким вниманием разглядывал цветы в вазах, словно видел их впервые в жизни. Временами он неуверенно посматривал на княгиню. Наконец, укрываясь за пышным букетом, черкнул что-то в блокноте и сунул вырванную страничку в руку проходящей мимо Рите. Она прочитала: «Этюд к скульптуре: мать взбунтовавшихся Гракхов».[95]
Рита, пожав плечами, уничтожающе глянула на него.
Шли минуты. Вдруг дверь отворилась, вбежала служанка, за ней ворвался лакей. Не замечая княгини, оба наперебой доложили Рите:
— Нету пана майората в Глембовичах! Кучер вернулся! Говорит, пан уже уехал на станцию…
Пораженная княгиня вскочила:
— Что? Уехал?!
Панна Рита и Трестка ужаснулись, увидя ее лицо. Побледневшие служанка и лакей попятились…
— Когда он уехал? — вскрикнула княгиня.
— Пани княгиня… кучер говорит, что еще днем… — пробормотал лакей.
— Боже! Боже! — воскликнула княгиня. Рита обернулась к Трестке:
— Пошлите людей на станции Рудову и Тренбу. Он на какой-то из двух… Скорее!
Трестка выбежал из комнаты, увлекая за собой слуг.
— Несчастье! Какое несчастье! — стонала княгиня. — Уехал! Уехал к ней! Отказался от меня! Боже, я во всем виновата…
Панна Рита с пани Добжинськой едва успокоили ее. Однако старушка впала в оцепенение, сидела, как мертвая. Она молча, без сопротивления позволила снять с себя платье, но в постель ни за что не хотела ложиться. Странные искры зажигались в ее черных глазах, губы кривились от боли, лицо конвульсивно подрагивало. Она дала знак панне Рите и Добжиньской, чтобы они оставили ее.
— Кого вы послали? — спросила Рита у Трестки.
— В Рудову — вашего конюха и кучера, а в Тренбу — моего лакея и кучера.
— Боже, что будет, если они его не застанут!
— Они должны успеть. Поезд отходит от обеих станций поздней ночью. Если он поехал еще днем — значит, направился не на станцию, а в Слодковцы, а уж потом оттуда поедет в Рудову. Но почему он так спешит, что случилось?
— Спешит! Он ждал два месяца! Боже, какой удар для тети! Она и слышать не хотела о Стефе, а он поехал без ее благословения…
— А вернется уже после свадьбы, у него все идет быстро, — заметил Трестка.
— Ох! Этого я больше всего и боюсь! Его порывистости! Без благословения княгини Стефа не согласится, а майорат потерял всякое терпение…
— Не украдет же он ее! Не те времена.
— Но он в ярости может сделать что-нибудь, что убьет княгиню, Езус-Мария! Он страшен в гневе!
— Да, но великолепно умеет сдерживать себя.
— Меня утешает лишь, что он очень любит княгиню. Но в случае долгого ее сопротивления любовь к Стефе сделает его безумцем…
Панна Рита стала тихонько молиться.
Страх вползал в особняк, проникая даже в сердца слуг.
Часы пробили два часа ночи, когда панна Шелижанская увидела наконец среди метели черные очертания санок, подкативших к крыльцу. Тихонько прозвенели колокольчики, и санки остановились перед входом.
— Приехал! — крикнула Рита и стремглав бросилась вниз по лестнице. Следом понесся Трестка.
В сенях камердинер помогал Вальдемару снять заснеженную бобровую шубу.
— Что случилось? — спросил Вальдемар, молча им поклонившись. — Все какие-то перепуганные, словно только что с похорон… Гонец сказал, что бабушка здорова.
— Она непременно хотела вас видеть, — сказала панна Рита. — Она вся изнервничалась, совсем ослабла…
— Вас очень долго не было, — добавил Трестка.
— Долго… Я еду с Рудовы. Гонец меня вытащил из вагона. Я спешил, как мог, но в такую метель лошадям трудно. Проклятая погода!
