убеждали хулиганов стать комсомольцами, с беспартийными папами спорили партийные сыновья. Кто это будет читать сейчас, Антон решительно не мог понять. Но и представить себе, что кому-то придет в голову спонсировать подобное, он тоже не мог. Тем более диким ему казался вариант, при котором какая-нибудь мафиозная структура захочет отмывать деньги через журнал «Пионерский салют». Хотя, может, в подобной дикости и был свой элемент хитрости — проверять подобный журнал налоговая будет в последнюю очередь. В конце концов Антон решил, что журнал финансируют какие-то реакционные силы, например партия коммунистов. Ну что-то вроде диверсии или подпольной работы. В этом, по крайней мере, была бы хоть какая-то логика. А вот какую логику можно было применить к журналу «Советские шашки» или, скажем, «Метание молота в СССР», Антон не знал. Возможно, за финансовыми вложениями стояли какие-то спорткомитеты.
В общем, все это Лёня скрупулезно выписывал, нумеровал и подшивал. Периодику он вообще считал более ценным материалом, нежели художественную литературу. Да и сам он частенько говорил Антону: «Пресса — это одновременно история и искусство. Факты через сто лет расскажут больше, чем какой-нибудь писака с большим воображением». Антон на это ему возражал, говоря, что, мол, как раз некоторые факты в газетах и пишутся «писаками с большим воображением». Далее начинался бесконечный спор о мифотворчестве, о правде в искусстве и истории, спор, который ни к чему не приводил, и каждый оставался при своем мнении. Но сейчас Антону было не до споров — ему нужен был спецвыпуск.
— Емельчук у аппарата.
— Алло, Лёнь, это Антон говорит. Из Больших Ущер.
— Здорово! Что нового в Больших Пещерах? — спросил Лёня и глупо захохотал.
Смех был вызван, конечно, тем, что для Лёни Большие Пещеры были абсолютной «жопой мира», применительно к которой вопрос «что нового» был риторическим.
Антон пропустил смех Лёни мимо ушей.
— Слушай, Лёнь, нужна помощь. Все-таки райцентр…
— Жми на газ. Центр Рая слушает.
— У меня, понимаешь, не хватает одного выпуска. Нигде не могу найти.
— Не вопрос. Какого?
— Спецвыпуска.
— Чего? — удивился Лёня.
Антон подробно объяснил, на какое число пришелся спецвыпуск, какая газета его выпустила и даже описал, как он выглядел.
На другом конце трубки раздалось какое-то шебуршание, а потом Лёнин смех.
— Ха-ха, да ты что, Антон! Маку обкурился? Я тут в календарь заглянул. Это ж воскресенье!
— Ну да, — согласился Антон. — А я тебе про что?! Я и говорю — специальный воскресный выпуск.
— Так кто ж по воскресеньям газету будет выпускать?
— Ты что, издеваешься? — начал злиться Антон. — Говорю ж: спец-вы-пуск!
— Да с какой такой пьяной радости?!
— Да как с какой? — опешил Пахомов. — Так указ же этого… президента.
— Кого? Какой указ?
— Президента… сохранение… наследие.
Дальше речь Антона потеряла всякую стройность. Он все говорил и говорил, но уже больше по инерции, понимая, что слова его абсолютно бессмысленны. Теоретически можно было бы даже не продолжать разговор и просто повесить трубку — на другом конце была стена непонимания.
— Что?! Ничего не слышу. Говори громче, — закричал Лёня. — Какой указ? Какое наследие?
Антон собрал последние остатки воли в кулак.
— Лёнь, ты что, ничего не слышал про указ? Про ГЕНАЦИД?
— Что?
— Через «а», в смысле.
— А это что еще за хрень?
— Государственная единая национальная идея.
— Да нет.
— Так вы что там, даже стихов не учите?
— Да ты что, Антон? Выпил, что ли?
Антон стиснул зубы так сильно, что задрожали скулы и в голове помутилось. Но ничего, выстоял.
— Ладно, Лёнь. Проехали. Я потом позвоню.
— Ну давай, — растерянно отозвался тот. Антон первым повесил трубку.
Он, конечно, предполагал, что что-то тут не то, тем более в свете последних «странностей» с исчезновением газеты, но одно дело предполагать, а другое — знать. Теперь Антон знал.
21
— Кать, Кать! Ты чего?
Катька очнулась от резких обжигающих хлопков по щекам. Затем в эту боль неожиданно вклинилось что-то мокрое и шершавое.
— Бульда, фу! — услышала она грозный голос Климова, еще не видя его самого. — Ах ты ж зараза! Бульда, брысь под лавку! Я кому говорю?!
Катька открыла глаза. Над ней стоял Климов, у него между ног была зажата голова бульдожихи. Голова эта отчаянно дергалась, плевалась, потявкивала и хрипела, пытаясь вырваться из тисков худых климовских ног. Язык Бульды свисал почти до пола, зад в приступе радостного возбуждения отчаянно вилял.
— Бульдочка, — приподнялась Катька, все еще сидя на полу и протянув руку к приплюснутой морде Бульды. — Отпустите ее, дядь Вить. Задохнется ж!
Климов нехотя разжал колени. Бульда тут же прыгнула всем телом на Катьку, и та, охнув, снова повалилась на пол.
— Ну, всё, — сказал Климов, схватил Бульду под пузо и выпихнул ее на улицу. Потом помог встать Катьке.
— Вот ты напугала, так напугала, — сказал он, усаживая Катьку за стол. — Часто это у тебя?
— Да нет, — помотала та головой, — пару раз было, что прямо слабела, а так, чтоб совсем.
— На-ка, выпей молока, — Климов поставил на стол стакан с молоком. — Авось в себя быстрей придешь. А то я даже не понял. Ты про Митю спросила, я ответил, и тут ты такая бац! А я.
Тут Катька, вспомнив причину падения, вцепилась Климову в отворот рубашки.
— Митька уехал?!
— Ну да, — высвобождая рубашку из Катькиных рук, ответил тот.
— Навсегда, — со вздохом произнесла Катька, всхлипнула и отвернулась.
— Да ну тебя совсем! К вечеру ж вернется! Приятель его попросил помочь кирпич сгрузить для строительства.
— Ой! — подняла голову Катька. — А я ж думала навсегда. Фу ты! А я, дура.
И засмеялась, вытирая кулачком набухшие от слез глаза.
— Прости, дядь Вить, это я по глупости бабьей, — радостно затараторила она, — мне ж Танька сказала, что уезжать он собрался, вот я хлопнулась в обморок.
— Не знаю. Может, и собрался. А может, пока так, планы одни. Да и куда ему ехать?
— Не знаю. В Москву.
— А что, его в Москве оркестр на вокзале с цветами встречает? Надо ж знать, куда и зачем ехать. В институт он провалился.
Катька закусила губу, а Климов вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан с молоком.
