слова. Разница принципиальная. Так что в данном случае совсем не безразлично, какие идеи выражает художник в своем творчестве, каким является его взгляд на мир — образно-христианским или безобразно- антихристианским. Поэтому, как бы ни были красивы, гармоничны по ассоциациям композиции Кандинского, они мне чужды как произведения антихристианского мировоззрения”.

Сказано это с убежденностью, строго и без той равнодушной терпимости, с которой многие современные художники относятся к новациям, к рыночному изобилию вкусов и идеалов, которые, казалось бы, можно примеривать и выбирать на любой вкус, только “раскладывай товар”. Но кому сегодня нужен настоящий художник? С кого брать пример? Кто на виду? Никас Сафронов, пишущий монструозные, хорошо проплаченные, портреты?.. Александр Максович Шилов, сделавший своей профессией “гонения” на себя — реалиста всех времен и народов? Илья Глазунов? Церетели? Их искусство уже давно, до всяких перестроек, было рыночно, а искусство Сергея Харламова и всего круга его друзей и учителей, от Федора Денисовича Константинова до Виктора Ивановича Иванова, в ы б о р о ч н о, то есть уникально и единственно, как и все истинное, отмеченное Богом.

Мне кажется, что в самоопределении Сергея Харламова как художника большое значение имела вторая сторона, другой вид искусства, от которого он отталкивался, преображая ее изобразительными средствами. Говорю о литературе. Если бы он был “чистый” творец, то его путь был бы более извилист и тернист. Литература, особенно русская классика и такие современные имена, как Леонов, Пришвин, Солоухин, “сказали” ему большее, чем братья-художники, и сказали в самом нужном для него самого направлении. Поясню это на таком примере.

На страницах книги-альбома Сергея Харламова вспоминается так называемый “суровый реализм”, “суровый стиль”, определявший в 60-70-е годы ведущее направление русского искусства. По сравнению с нынешним временем ничего там особо “сурового” не было, просто лучшие художники тех лет, молодые, “с марсианской жаждою творить”, внутренне отталкивались от чрезмерного пафоса в отображении жизни, их не устраивала нарочитая бравурность в показе будней. Но их “правда” оказалась приземленной в силу своего отрицания. Их герои были не менее плакатны, ибо были лишены духовного смысла.

Такая спорная “суровость” не могла надолго задержаться. Не знаю уж, время тому виной или сам талант художников, но каждый из них постепенно начал искать свою тему. Первым это сделал Виктор Попков, обретя себя после знаменитого цикла “Мезенские вдовы”. Долго искал свое Петр Оссовский, пока не вышел на эпическую тему державности, а Андронов так и остался лирическим мастером северного пейзажа. Сложнее с моим старым знакомым Андреем Андреевичем Тутуновым. Та юношеская воодушевленность, с которой он начинал, давно себя исчерпала, но его поиски “другого”, связанные прежде всего с религиозной темой, к сожалению, были очень субъективны и не дали ему, как художнику, зримого и сильного направления.

Для Сергея Харламова выбор был сделан раньше многих из его старших по возрасту товарищей, и весьма решительно: “Сюрреализм, увлечение молодости, дает много искусственных подпорок для того, чтобы работа была зрелищной, интересной, здесь возможна масса всяких метафор, ассоциаций, ребусов. А вот в нашем искусстве, если серьезно относиться к изображению русской жизни и мировоззрению, все это никак не идет. Все это отлетает в сторону, и ты остаешься один на один со своей душой”. И далее он уточняет: “Я убежден в том, что путь любого художника, писателя, поэта, музыканта — это не метания от соблазна к соблазну, а путь от земли к небу”. Для Сергея Харламова душа явилась как метафизическая реальность, как духовное начало, соединяющее его с Богом. Уже первый крупный цикл Сергея Михайловича “На поле Куликовом”, пусть еще и в чем-то зашифрованный, ясно это показал.

Во-вторых, в скором самоопределении Сергея Харламова большую роль сыграли его учителя. Он их слова, что называется, ловил на лету, любит вспоминать их наставления и по сей день. В книге-альбоме приведен отзыв наиболее почитаемого Сергеем Харламовым мастера-графика Ф. Д. Константинова. Среди его точно выверенных характеристик, общих рассуждений (но всегда на тему) читаем и прямо-таки по- отечески заботливые слова: “Мне как-то хотелось сказать С. М. Харламову: “Представьте себе воздушный шар, на котором следует подняться еще выше. Что для этого надо? Сбрасывать лишний груз… Так иногда и художнику стоит освободить от перегрузки главную тему композиции”. Очень хорошо, что у Харламова есть полная возможность поднять свои произведения на большую высоту”.

Другой старший сотоварищ графика, к советам которого он прислушивался, замечательный Николай Николаевич Третьяков, недавно ушедший, к прискорбию всех его знавших, из жизни, очень точно определил художественный метод, которому следует Харламов — “одухотворенный реализм”. “В его личной судьбе решающее значение имело обращение к Церкви, — развивал далее свою мысль Николай Николаевич. — Не поиски столь модной ныне среди “раскрепощенной” демократами абстрактной духовности, а прямое и непосредственное, жизненное обращение к Православной церкви”. Причем добавлю, что оно, это обращение, произошло еще в середине 70-х годов.

Мне не раз доводилось писать о творчестве Харламова, быть автором предисловия к его альбому линогравюр “Отечественная война 1812 года” (1987 г.). Этот альбом продолжал его знаменитые “большие серии”, куда вошли до этого циклы “Русские писатели XVII-XIX вв.” (1973 г.) и “На поле Куликовом” (1980 г.), а позднее “Преподобный Сергий Радонежский” (1992 г.). Сейчас художник работает над масштабным циклом “Русские святые”, впервые представленным отдельными работами на Всероссийской художественной выставке “Имени Твоему” (к 2000-летию христианства).

Перелистывая страницы новой книги-альбома, наиболее полной, куда вошли и отзывы о художнике, и его работы, начиная с конца 60-х годов, когда он закончил Строгановку, и литературные миниатюры — рассказы, воспоминания, дневники, видишь воочию весь масштаб дарования и личности Сергея Михайловича, его завидную художественную судьбу.

Вспоминаю, как, работая в издательстве “Современник”, уговорил Сергея Михайловича в начале 80-х годов проиллюстрировать свод карело-финских лирических песен “Кантелетар”. Он представляет собой как бы дополнение или даже органическую часть известного всем эпоса “Калевала”. О сборнике “Кантелетар”, составленном, что и “Калевала”, тем же выдающимся ученым-фольклористом Элиасом Леннротом, в русской литературе как-то забыли, хотя песни “Кантелетара” пользуются в Финляндии даже большей популярностью, чем руны “Калевалы”. Переводить их взялись Юрий Кузнецов и Николай Старшинов, а вот уговорить проиллюстрировать “Кантелетар” Сергея Харламова стоило мне большого труда. У него тогда скопилось немало издательских заказов и обязательств, а здесь предстояла многотрудная работа на новом, неизвестном художнику материале. Да и ответственность серьезная — как-никак книга является фольклорным шедевром близкого нам народа, впервые издающаяся на русском языке. Но я, честно говоря, не видел для нее другого художника, чем Сергей Харламов. Учитывая лирический характер книги, ее ярко выраженные национальные особенности.

Наконец, к моей радости, Сергей Михайлович “сдался”, договор с ним был заключен. И по командировке издательства художник отбыл в Карелию, чтобы проникнуться песенным карело-финским духом. Странствовал он там по лесам и озерам достаточно, делая зарисовки и эскизы (так же он ездил на Украину, когда иллюстрировал Н. В. Гоголя). Не буду отбивать у него хлеб в пересказе его карельских впечатлений, надеюсь, Сергей Михайлович и сам об этом еще напишет, как это он — лаконично, выражая только суть, — умеет делать.

Книга довольно быстро, в 1984 году, вышла, отлично иллюстрированная художником: от заставок, буквиц до полосных гравюр на дереве. Мне было любопытно взглянуть на работу Харламова и еще вот по какой причине: сам вологжанин, любящий Север и Карелию, я думал, как он выстроит материал, как его истолкует. Получилось удивительно точно: книга была наполнена искусным северным узорочьем, украшена как мелкой пластикой, так и крупными картинами — лирическими пейзажами. Она сама по себе как бы пела, звучала, создавая настроение то размеренности крестьянского труда, то радости общения с природой. Взгляд Сергея Харламова оказался столь проникаем в другую культуру, пусть и близкую нам, русским, что подмечал и разнотравье северных лугов, где каждый цветок и стебель выписан наособицу, и спелый блеск клюквы в берестяном туесе, и разнообразные контуры парения птиц (как-то ему Леонид Леонов попенял, что у него птицы выглядят статично), и особенно мной любимые камни-валуны, выглядывающие из воды, в белесых подтеках от чаек, — такая зримая примета северного пейзажа, оставшаяся до Харламова в живописи и рисунке никем “не увиденной”.

Что касается лирического мастерства в отображении природы Сергея Харламова, то мне здесь более всего нравятся его иллюстрации к книге Михаила Пришвина “Я встаю в предрассветный час” (1979 г.).

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату