Творения

Он шумел в деревнях темных,
Он шумел в песке морей.
«Наш», — запели священники гор,
«Наш», — сказали цветы —
Золотые чернила,
На скатерть зеленую
Неловкой весною пролитые.
«Наш», — запели дубровы и рощи —
Золотой набат, весны колокол!
Сотнями глаз —
Зорких солнышек —
В небе дерева
Ветвей благовест.
«Наш», — говорили ночей облака,
«Наш», — прохрипели вороны моря,
Оком зеленые, клювом железные,
Неводом строгим и частым,
К утренней тоне
Спеша на восток.
Месяц поймав сетки мотнею полета,
Тяжко и грузно летели они.
Только «мой» не сказала дева Ирана,
Только «мой» не сказала она.
Через забрало тускло смотрела,
В черном щелку стоя поодаль.

<2>

Белые крылья сломав,
Я с окровавленным мозгом
Упал к белым снегам
И терновника розгам.
К горным богам пещеры морской,
Детских игор ровесникам:
«Спасите! Спасайте, товарищи!»
И лежал, закрыт простыней
Белых крыл, грубо сломанных оземь.
Рыжий песец перья
Хитро и злобно рвал из крыла.
Я же недвижим лежал.
[Горы, белые горы.
«Курск^*» гулко шел к вам.
Кружевом нежным и шелковым,
Море кружева пеною соткано.
Синее небо.
У старого волка морского
Книга лежала Крапоткина
«Завоевание хлеба^*».
В прошлом столетьи
Искали огня закурить.
Может, найдется поближе
И ярче огонь
Трубку морскую раздуть?
Глазами целуя меня, —
Я — покорение неба —
Моря и моря
Синеют без меры.
Алые сады — моя кровь,
Белые горы — крылья.
«Садись, Гуль-мулла,
Давай перевезу».

3

И в звездной охоте
Я звездный скакун,
Я — Разин напротив,^*
Я — Разин навыворот.
Плыл я на «Курске» судьбе поперек.
Он грабил и жег, а я слова божок.
Пароход-ветросек
Шел через залива рот.
Разин деву
В воде утопил.
Что сделаю я? Наоборот? Спасу!
Увидим. Время не любит удил.
И до поры не откроет свой рот.
В пещерах гор
Нет никого?
Живут боги?
Я читал в какой-то сказке,
Что в пещерах живут боги,
И, как синенькие глазки,
Мотыльки им кроют ноги.
Через Крапоткина в прошлом,
За охоту за пошлым
Судьбы ласкают меня
И снова после опалы трепещут крылом
За плечами.

4

«Мы, обветренные Каспием,