Он направился к выходу, но Железный Конь не шелохнулся. Как Гранд-Титон.[15]
— Вы настолько его ненавидите? — с любопытством спросил Дэнни, когда Джулиани коснулся рукой двери. — Или он вас так пугает, что вы даже не хотите делить с ним планету?
Слишком изумленный, чтобы просто уйти, отец Генерал застыл с приоткрытым ртом.
— Нет. Дело не в этом.
Железный Конь помолчал, затем задумчивое выражение на его некрасивом лице сменилось спокойной уверенностью и он сказал:
— Отправка Сандоса на Ракхат — это цена отмены Поражения в правах, верно? Все, что мы должны сделать, — это ублажить папу! Посадить одного несчастного, старого, разбитого экс-иезуита на следующий отлетающий корабль, а выигрыш, проигрыш или ничья — не важно, транжир примут в лоно святого Петра, под звон ватиканских колоколов и сияние ангелов, поющих осанну. Прозвучал басистый смешок. — Доминиканцы будут в ярости. Это отличная сделка, отец Генерал, — сказал Дэнни Железный Конь, улыбаясь с сердечностью волка в конце голодной зимы. — Черт возьми, на сей раз это вы станете тем, кто делает историю.
Стоя в дверях, Джулиани вспомнил, что одно время было модным внутрь стилизованного под народный стиль интерьера, с мебелью из сосны и железными петлями, встраивать домашнюю электронику: снаружи все такое уютное, теплое, а в глубине — начинка, выполняющая молниеносные вычисления. — Ты первоклассный сукин сын, Дэнни, — приятным голосом произнес Джулиани, выходя из кабинета. — Я рассчитываю на это.
Пока стихали шаги старика, Дэниел Железный Конь сидел неподвижно. Затем встал и, снова взяв с тяжелого серебряного подноса свой стакан, впервые в жизни осушил его до дна, слыша двусмысленный смех Винченцо Джулиани, эхом отдававшийся в каменном коридоре.
12
— Супаари привез кое-кого домой! — радостно позвала Кинса, когда баржа ненадолго причалила к причалу Кашан.
Прилепившаяся к обрыву деревня находилась на расстоянии неполного дня пути от Кирабаи, и все это время Супаари провел, блаженно подремывая на согретых солнцами досках палубы вместе с пассажирами- руна, не строя планов, не думая ни о чем, держа на руках малышку Ха'аналу да болтая с Кинсой и попутчиками. Сгрузив свой багаж, он бросил взгляд вверх, на руна, высыпавших из высеченных в камне жилищ, и улыбнулся, когда они хлынули по скалистым тропкам к речному берегу, точно весенний поток.
— Сипадж, Кинса: они беспокоились о тебе, — сказал он девушке, прежде чем ответил на прощальный крик рулевого баржи, исчезающей в южном рукаве реки.
Но вакашани столпились вокруг самого Супаари — все они раскачивались, дети пищали. «Сипадж, Супаари, — был главный рефрен, — тебе здесь небезопасно».
С трудом он восстановил некое подобие порядка, громким голосом перекрывая сумбурный гомон руна, и в конце концов убедил всех подняться в самую большую комнату, предназначенную для собраний, где он мог их нормально выслушать.
— Сипадж, народ, — заверил Супаари, — все будет хорошо. Не из-за чего поднимать такой фиерно.
Он заблуждался, причем по обоим пунктам.
Декларация достигла его родного города, Кирабаи, всего через несколько часов после отплытия баржи, когда восстановили поваленную бурей радиобашню. Инброкарское правительство объявило Супаари изменником. Хлавин Китери, ныне Предполагаемый Верховный, требовал жизнь Супаари в расплату за убийство всей семьи Китери и какого-то человека по имени Ира'ил Вро, о котором Супаари никогда не слышал. А в Кашан уже явился охотник за головами.
— Сипадж, Супаари, — сказала одна из старейшин, — акушерка Пакварин послала нам слово. Она воспользовалась твоими деньгами, чтобы нанять гонца.
— Поэтому, когда пришел охотник, мы уже знали, — прибавила другая женщина, а затем все заговорили хором:
— Сипадж, Супаари, Пакварин тоже умерла.
Конечно, подумал он, закрыв глаза. Пакварин знала, что я этого не делал… И хотя свидетельство руна почти ничего не значит.
— Ее взял охотник, — сказал кто-то. — Но ее гонец это видел и пришел к нам.
И снова поднялся крик:
— Тебе здесь небезопасно!
— Сипадж, народ! Кое-кто должен подумать! — взмолился Супаари, прижав уши к голове, чтобы заглушить галдеж.
Ха'анала уже была голодна, тычась мордочкой в плечо Кинсы, но перепуганная девушка лишь бессмысленно раскачивалась.
— Кинса, — сказал Супаари, положив ей на голову свою руку, все еще лишенную когтей, — дитя мое, вынеси малышку наружу и покорми. Провизия в багаже. — Снова повернувшись к старейшинам, он спросил: — Охотник, который сюда пришел, где он сейчас?
Внезапно наступила пугающая тишина. Ее нарушила юная женщина.
— Кое-кто его убил, — сказала Джалао ВаКашан.
Если бы она разразилась пением, Супаари был бы ошеломлен меньше. Он переводил взгляд с одного лица на другое, видя подтверждение в раскачивании и ерзании тел, и думал: «Мир сошел с ума».
— Джанада говорят: должен быть баланс, — произнесла Джалао, не опуская ушей.
Ей было, наверно, семнадцать. Выше, чем сам Супаари, и столь же сильная. Но без когтей. Как же она…
— Рождение за рождение, — говорила Джалао. — Жизнь за жизнь. Смерть за смерть. Кое-кто сделал баланс за Пакварин.
Супаари откинулся на свой хвост, точно безродный пьяница. Он слышал о подобных случаях — были и другие руна, смевшие убивать джана'ата, хотя после этого большинство мятежников отбраковывали. Но здесь, в Кашане? Да как такое возможно!..
Осев на каменный пол, Супаари стал обдумывать ситуацию. О том, что он торгует с деревнями Кашан и Ланджери, знали многие. И ни в одном из южных городов ему не укрыться. Его видели на барже, поэтому за речными портами будут приглядывать. Кусочки его постели разошлют по всем постам: куда бы он ни попытался бежать, его запах будет там известен.
— Сипадж, Супаари, — услышал он чей-то голос.
Манужай, понял Супаари и, вскинув глаза, увидел того впервые после смерти его дочери Аскамы, случившейся почти три года назад.
— А ты не можешь сделаться хаста'акалой?
— Сипадж, Манужай, — тихо произнес Супаари. — Кое-кто сожалеет о твоей утрате.
Уши вакашани уныло поникли. Супаари вновь повернулся к остальным, слыша, как невыполнимая идея о превращении его в хаста'акалу прокатилась по толпе.
— Никто не примет этого как хаста'акалу, — произнес он. — Когда кое-кого сделали Основателем, он отдал все, что у него было, на обеспечение новой линии. У него нет имущества, чтобы расплатиться с попечителем.
— Тогда мы станем твоими попечителями, — воскликнул кто-то, и эту идею подхватили с энтузиазмом.
Намерения у них был и добрые. Попавший в беду человек мог обменять свое имущество и свои титулы на неприкосновенность от судебных преследований, если находил того, кто брался его содержать,