двора он еще четко осознавал свое неравенство в существовавшей иерархии, то при совместном бегстве у Малышева мало-помалу начали размываться грани дозволенного поведения. Тянуло на скабрезные анекдоты и другие элементы ухаживания, характерные для двадцатого века.
Костя присел за стол Иоланты и замялся. Надо было начинать разговор, но все стандартные фразы типа «Оба-на, а вы не слышали историю…» или «Как дела?» в данной ситуации были неуместны.
Фотограф крутил в руках кубок с вином, прихваченный для смелости, и старался придумать тему для разговора. Валиаджи молчал, предоставляя слово подошедшему, а красавица хмурила брови. Это вкупе с гордым взглядом и выпрямленной спиной лишало неудачливого воздыхателя последних остатков красноречия.
– Прекрасная погода, – наконец нашелся он.
Де Ги красноречиво глянула на двери заведения, в которые как раз сейчас входил абсолютно мокрый от дождя путник. Костя поправился:
– Какая прекрасная погода утром была, а к вечеру – как отрезало.
Валиаджи, стараясь поддержать разговор, поддакнул, но баронесса все так же хмуро смотрела на фотографа, не стремясь продолжать беседу.
Малышев решил сделать ход конем.
– А этот плащ вам очень идет, ваша светлость. – Русич галантно склонил голову и получил пинка по ноге.
Если подсевший «полочанин» стремился разговорить баронессу, то теперь он добился желаемого. Девушка зло зашипела, прикрывая рот ладошкой:
– Идиот! Какая светлость?! Ты меня еще по имени назови! – Может, до шпионских ухищрений просвещенной эпохи в Германии одиннадцатого века и не дошли, но элементарные правила конспирации знали. – Я – Ольбрехт, ты – Свен, безмозглая дубина!
Малышев сгорал от стыда. Сам же и объяснял женщинам, почему необходимо обращаться друг к другу вымышленными именами, и сам же попался, как желторотый юнец! Конспираторы!
Урок пошел впрок. Костя выпил залпом припасенное вино, и тут его прорвало:
– Ольбрехт, ты прекрасно выглядишь! – Фотограф чувствовал, что его заносит, но сдержаться не мог. – Ты очаровательно выглядишь, приятель! После того как я впервые увидел тебя, там, в Маг… М-м-м. Дома. Я не могу больше спать.
Его несло все дальше. Дорвавшийся до предела мечтаний поклонник уже не видел, как меняется лицо той, к кому обращена была пламенная речь. Слова переполняли его и выплескивались наружу:
– Я забыл сон, покой и умиротворение! Каждый момент, когда я не вижу вас, для меня полон мук и терзаний! Я готов быть возле ваших ног, быть рабом вашим, вашей тенью! Только бы быть рядом с вами, прекраснейшая из смертных!
Разговор велся на русском языке, которого не должен был знать итальянец, но которым владели и баронесса, и Малышев. Тон, однако же, был достаточно прозрачен, и деликатный Валиаджи попробовал встать из-за стола. И встал бы, если бы не маленькая, но крепкая ручка баронессы. После признаний жонглера юная ломбардка еще более вскинула голову и закусила губы. От этого ли, или от мужского наряда, сидевшего на ней все-таки мешковато, Иоланта стала похожа на готовящегося к схватке боевого петушка.
Пока Костя вздыхал, подбирая слова для следующей тирады, красавица гневно ответила:
– Странно мне слышать от вас такие речи, любезный Свен! Выгадать время, в которое девушка не может ответить на ТАКОЕ так, как ей подобает, когда за нее некому заступиться и защитить ее честь! Вы, кто обязался быть мне опорой и обороной, подступаетесь ко мне с такими речами! – Она, уже не сдерживаясь, ударила кулачком по столу. – Чего вы ждете после таких слов? Что я, урожденная… благородный… – Она запуталась. – A-a! Что я, баронесса, кинусь на шею какому-то безродному купцу без гроша в кармане? Иностранцу? Или дам вам другое подтверждение любви? Как же вам не стыдно подступать к девушке с такими предложениями в момент, когда она не может вам достойно ответить? Стыд вам! А еще христианин!
Она замолкла, и слова, подобранные Костей, замерли у него на языке. Все стало предельно ясно. Никаких полунамеков и экивоков. За «какого-то»? Малышев почувствовал, что начинает краснеть. Он поднялся:
– Что ж! Не сказать я не мог. Прошу меня простить за дерзкие мысли. – Русич поклонился. – Я действительно недостоин! Забудьте, попробуйте забыть все то, что я сейчас сказал. В свою очередь, я также попытаюсь это сделать.
Костя еще помялся, исподлобья кидая затравленные взгляды на вытянувшуюся в струнку баронессу. Валиаджи старательно делал вид, что все, что его интересует, так это хвостик карпа. Наконец Малышев вздохнул, поклонился и пошел к своему столу.
Баронесса еще посидела с десяток минут и упорхнула наверх в комнаты. За ней ушли Валиаджи и присматривавший за ним Горовой.
В зале за столом остались только Захар и Костя. Последний молчал с того самого момента, как вернулся от угла, занимаемого баронессой.
– Ну как? – поинтересовался для проформы сибиряк. Даже ему, с его небольшим опытом, было понятно, что поход Малышева закончился плачевно, но надо же было как-то поддерживать беседу. – Как сходил?
Костя поднял отсутствующий взгляд на Пригодько, все так же молча нашарил на столе кринку с пивом и налил себе полный кубок.
– Как сходил-то? – настаивал упрямый красноармеец. Ему не важен был ответ. Главное – разговорить замкнувшегося фотографа, а там, может, и успокоятся нервишки-то. А то вон какой бледный сидит.
Малышев выпил пиво, снова налил, снова выпил, пододвинул к себе кубок Пригодько, налил тому.
– Пить будешь? – внезапно хрипло спросил неудавшийся ухажер.
