собора была исчерпана. Кроме того, сборы воздвигались не для математических подсчетов, а к вящей славе Господней. К вящей славе Господней. Как поразительно звучали эти слова. Всего лишь месяц назад они ничего не сказали бы ей, оставаясь уныло-безжизненной последовательностью звуков — как и все ее мысли, когда они получали словесное выражение. Теперь же все, что ни приходило ей в голову, приобретало удивительную глубину и содержательность, делало ее еще более счастливой. Неужели ей нечем поделиться с Ледбиттером?
— Говорят, здесь похоронена Джейн Остин, — сказала она. — По крайней мере, мне рассказывали, что в соборе есть мемориальная доска. Давайте ее поищем, а?
— С удовольствием, миледи. Какой он покладистый!
Поиски оказались долгими и безуспешными. В конце концов пришлось прибегнуть к помощи церковного служителя.
— Большое спасибо, — поблагодарила его леди Франклин и, переворошив содержимое своей сумочки (она никогда не знала, где у нее деньги, которые, свободно путешествуя по всему свету, удивительно ловко умели скрываться от глаз своей хозяйки), с трудом нашла монету, которую и вручила в награду за информацию.
— Они тут неплохо зарабатывают, — заметил Ледбиттер. — Сколько здесь проходит за день одних американцев! Но если б я знал, что мне придется провести в этом соборе остаток дней, я бы с горя...
— Вы невозможный человек! — перебила его леди Франклин. — Лучше прочитайте мне, что тут написано про Джейн Остин.
Заложив руку за спину, он склонился перед мемориальной доской. Когда надпись была прочитана, леди Франклин сказала:
— Судя по всему, она не отличалась добротой.
— Трудно сказать, миледи, — последовал осторожный ответ, — но если б вы оказались правы, я бы не удивился.
— Почему же?
— Потому что за редким исключением, — последние слова он произнес с легким нажимом, — женщинам, насколько я могу судить, вообще не очень свойственно это качество.
— Вы так считаете? — отозвалась леди Франклин, уловив в его словах комплимент и задумавшись над тем, заслужила она его или нет. — Печально слышать, что у нас такая неважная репутация.
— Тем приятнее сталкиваться с исключениями, — туманно ответил Ледбиттер.
Леди Франклин схватила на лету очередной кусок сахара.
— Вы очень любезны, — сказала она. — Только боюсь, что ко мне это не относится. Что же касается Джейн Остин, то у нее были качества поценнее, чем доброта. Во всяком случае, в глазах потомков.
— Зато современники, похоже, боялись ее как огня, — предположил Ледбиттер.
— Вы так высоко цените доброту? — осведомилась леди Франклин, тотчас же поймав себя на том, что напрашивается на очередной комплимент.
— Да, миледи. Выше, чем... — он огляделся в поисках достойного объекта для сравнения, — выше, чем... хотя бы этот собор.
Леди Франклин недоверчиво покачала головой, но на какое-то мгновение испытала сладкое чувство превосходства и над Винчестерским собором, и над Джейн Остин.
— Пойдемте дальше, — сказала она, — вы от меня так легко не отделаетесь. Давайте посмотрим трансепты — это самая старая часть собора, — от них веет удивительной свободой, величием... Я уверена, они доставят вам удовольствие.
— Надеюсь, миледи, — сказал Ледбиттер.
«Он впервые в жизни слышит про трансепты, — размышляла леди Франклин, когда они двинулись к цели, — как же он сможет получить от них удовольствие? Впрочем, еще немного, и он поймет, что такое трансепты, а я никогда не узнаю и части того, что знает он».
Мысль о том, что Ледбиттеру известно такое, о чем сама она не имеет ни малейшего представления, наполнила ее душу ликованием: так радовалась она еще школьницей, если знала что-то, о чем не догадывались ее подруги. «Как это получается, — спрашивала она себя, — что всякое новое впечатление делает меня еще счастливее, даже тщетная попытка заинтересовать Ледбиттера красотой трансептов? Хорошо ли это? Понял бы меня Филипп, если б ему стало известно, что я думаю о нем без печали? Просто, может быть, я очерствела? Стала дурной женщиной? А вдруг моя радость столь же безосновательна, как и моя тогдашняя печаль? Нет, конечно же, она еще более безосновательна: ведь на печаль у меня были вполне реальные причины, чего никак нельзя сказать о радости. Или же это то самое обманчивое ощущение полноты жизни, что предшествует серьезной болезни?»
В целях эксперимента она попробовала напустить на себя уныние, но из этой затеи ничего не вышло. Вызвать облачко в душе оказалось не легче, чем настоящую тучу на небе, появись у нее такое желание. Тем временем они подошли к сводам в нормандском стиле.
— Теперь вы понимаете, что я имела в виду? — шептала леди Франклин. — Эти своды и колонны совершенно не похожи на те, что мы видели в центральном нефе. Там, как вы, наверное, заметили, все выдержано в перпендикулярном стиле[7], но я его не люблю; он слишком холоден и монотонен. А здесь ничто до конца не повторяет друг друга. Между этими сводами, этими колоннами существует какое-то родство, словно между людьми, не формальное единство, а именно душевное родство. Здесь как раз то самое сочетание подобия и несхожести, что порой так притягивает людей друг к другу и, к великому удивлению окружающих, связывает их самыми тесными узами.
Леди Франклин замолчала и с тревогой посмотрела на собеседника — слушает он ее или нет? Ледбиттер, запрокинув голову, вглядывался в массивный трифорий, словно пытаясь увидеть в нем признаки того самого живого родства, о котором говорила леди Франклин. Загадочно посмотрев на нее, он сказал:
— Они и в самом деле не очень похожи, но, может, древние монахи просто не умели добиваться полного сходства?
— Нет, — возразила леди Франклин. — Когда надо, они делали точные копии — это совсем несложно, но им нравилось разнообразие.
— Как и всем людям вообще, миледи?
— Вы хотите сказать, что нас часто влечет к тому, чего нет в нас самих?
— Ну да.
— Конечно, — согласилась леди Франклин. — Меня, например, очень интересуют люди, на меня не похожие. Если у того или иного человека слишком большое сходство со мной, мне нечего в нем открывать. В нем нет неожиданностей. А без них так скучно. Но, конечно, должно быть и кое-что общее. Притяжение и отталкивание — это мы еще в школе проходили.
— Значит, по-вашему, между людьми нет непреодолимых барьеров?
— Конечно, нет.
— А классовые различия?
— Ну и что такого! — выпалила леди Франклин, тотчас же содрогнувшись от мысли, как могут быть истолкованы ее слова. «Подумать только! Аристократка и простой шофер!» — Ну и что такого! — запальчиво повторила она. — По-моему, классовые различия только придают отношениям особую содержательность. Я уже говорила об этом. Они вносят элемент неожиданности. Впрочем, так было раньше, теперь же они, кажется, начинают исчезать...
Ледбиттер покачал головой.
— Очень многие не согласились бы с вами, миледи, — сказал он.
— Тем не менее это так, — упрямо повторила леди Франклин, размышляя о том, как замечательно было бы упразднить классы. — Я, признаться, никогда не понимала тех, кто считал... — Тут она осеклась. — У меня, например, всегда были прекрасные отношения... — она чуть было не сказала «со слугами», но вовремя спохватилась... — с теми, кто у меня работал. Разумеется, мы с вами получили разное образование, — продолжала она, — но разве это такая уж серьезная преграда? Вы со мной не согласны?
— Совершенно согласен, миледи, — пробормотал Ледбиттер. Голос у него был глухой и сдавленный. Леди Франклин решила, что на него подействовала благоговейная атмосфера собора.
— Стало быть, я могу называть вас по имени?
