— Я обожаю поездки, — сказала леди Франклин. — В Ричмонде, наверное, все так романтично. Сама не знаю, почему я там никогда не бывала. А вы? Наверное, вы туда ездили работать?
— Да, да, — отозвался Хьюи. — В основном работать. Садился на автобус и ехал. Так еще интереснее. Столько занятных типов попадается по дороге, но поскольку сегодня особый случай... А вы когда-нибудь ездили в автобусе?
— Ну конечно.
— Мне трудно вас там представить, Эрнестина. Где угодно, только не в автобусе...
— Но я обожаю ездить в автобусах. Там такие очаровательные кондукторы и кондукторши. Я обожаю, когда меня называют «милочка» и «солнышко», — правда, прелесть?
— А что, если я попробую вас так называть?
— Ради Бога.
— Тогда, солнышко... нет, звучит фальшиво, к вам это не подходит. Наверное, я всегда буду с вами почтителен.
— Но, дорогой, я этого не вынесу. Со мной не надо церемониться. Я люблю, когда меня держат в строгости. Пойди туда, сделай то. Люди вообще ценят строгое обращение. Почему же я должна отличаться? Когда я была не такая, как все, я очень страдала. Но теперь ведь по мне не скажешь, что я сильно отличаюсь, не правда ли?
— Нет, милочка, конечно, не скажешь!
— Как я рада! Но мне хотелось бы, чтобы вы отличались от всех остальных.
— Почему же?
— Потому что мужчинам так больше идет — в особенности художникам. А мне хочется, чтобы вы стали великим художником!
— Полно вам, Эрнестина!
— Я не отстану от вас, пока это не произойдет.
— А вдруг это уже произошло?
— Я не сомневаюсь, что вы великий художник. Но надо, чтобы так считали все остальные.
— Радость моя, у вас грандиозные планы.
— А что в этом такого? С вашим талантом и моими... В общем, вы могли бы стать моим памятником.
— Зачем вам памятник?
— Чтобы существовать вне себя самой — в вас. Ведь это вполне естественное желание для женщины...
— Пожалуй.
— Это было бы невозможно, если б я не верила в вас. А я верю всей душой.
— Как в художника, — осведомился Хьюи, — или как в человека?
— И как в художника, и как в человека. Я не смогла бы верить в какую-то одну часть вашей личности. Это очень скучно.
— Зато реалистично.
— Но, дорогой, вы говорите ужасные вещи!
— Я просто не хочу, чтобы вы ожидали от меня слишком многого.
— Но как же иначе, вы ведь моя путеводная звезда, мой кумир.
— А вы кто? В чем смысл вашего существования?
— Курить вам фимиам. Хьюи рассмеялся:
— В таком случае, я Высокая церковь[11].
— Но это еще не все, — добавила леди Франклин. — Я буду хорошей хозяйкой. У нас все время будут гости...
— Когда же мне работать?
— В промежутках между приемами. И устраивать выставки.
— Вы хотите, чтобы мы вели светскую жизнь? — забеспокоился Хьюи.
— Мой милый, у нас будет своя частная жизнь — это само собой разумеется. Мне этого так хочется! Только вам придется меня многому научить. Признаться, я немножко побаиваюсь замкнутости, уединения... Я так устала от всего этого!
— Устали жить наедине с собой?
— О да! Теперь я испытываю потребность делить все — и хорошее и плохое — с другими. Мне хочется жить одной жизнью с любимым человеком. Делиться с ним всем, всем...
— А мной вы могли бы поделиться? — спросил вдруг Хьюи.
Леди Франклин на мгновение задумалась; Ледбиттер весь напрягся в ожидании ее ответа.
— Вашим творчеством — разумеется. Со всем миром, — ответила наконец леди Франклин. — Но вами как частным человеком? Как личностью? Я, право, об этом не задумывалась.
— Я пошутил, — сказал Хьюи. — Мне просто стало интересно, куда может завести подобная теория.
— Я понимаю. Но все-таки это очень непростой вопрос. Делить вас с кем-то еще? Уму непостижимо. Нет, конечно!
— Даже мыслями обо мне не поделитесь?
— А это уже совершенно невозможно. Делиться ими, не разделившись самой? Какая нелепость! Однажды я жила раздвоенной жизнью. И вы помогли мне опять собраться воедино... По крайней мере, вы довершили начатое... — Она осеклась.
— Вы что-то скрываете! — сказал Хьюи. — А ну-ка признавайтесь, что... кто был главным спасителем? Выкладывайте начистоту!
Леди Франклин вдруг сильно заволновалась.
— Но разве вы не знаете?.. Не может быть, чтобы я ничего не говорила. Как странно. Во-первых, это был медленный процесс, ну а потом случилось потрясение...
— Да, да, я помню — потрясение, это знаменитое потрясение. Но в чем, собственно, оно заключалось? Теперь-то уж я, кажется, имею право узнать. Теперь-то у вас не должно быть от меня секретов.
— Это было... со мной случилось...
— Ну конечно, случилось, во всяком случае, остается предположить, что кое-что с вами случилось. Но все-таки что именно?
— Я же говорила. Потрясение. Легкое потрясение. Очень легкое потрясение.
— Потрясающее потрясение?
— Да... то есть нет. Я все расскажу как-нибудь в другой раз.
— Нет, я настаиваю, чтобы вы это сделали сейчас. Разве я могу жениться на женщине, у которой на совести тайное потрясение?
Машина вильнула.
— Хьюи, прошу вас, не смейтесь надо мной, это, в сущности, совершенный пустяк.
— Хорошо, но в чем же заключался «медленный процесс»? Это, надеюсь, не секрет?
— Это было медленное пробуждение от того транса, в котором я в свое время оказалась.
— Вы говорите сплошными загадками, Эрнестина. Боюсь, что я не смогу жениться на женщине, в которой шел медленный процесс. Это даже как-то неприлично.
— Ничего неприличного в этом нет.
— Хотелось бы вам верить. Но теперь вы окончательно пробудились?
— Конечно.
— Можно вас ущипнуть?
— Зачем?
— Чтобы удостовериться, что вы действительно проснулись.
— Но я могу и сама себя ущипнуть.
— Ну давайте.
Леди Франклин заколебалась.
— В период своей болезни я пробовала и это средство. Но без особого успеха.
