поторапливаться, я понял: здесь что-то не так.
Обойдя крыло, я вдруг увидел, что голова Лебека находится под каким-то странным углом. А в виске зияет черная дырка, напоминающая миниатюрный кратер с углублением. На песке, рядом с рукой, валяется маленький пистолет 22-го калибра. Рот удивленно приоткрыт в форме буквы 'о'. И из этого рта выползают какие-то насекомые, обитатели пустыни. Затем мне вдруг показалось, что отверстие от пули двигается. Но то был обман зрения, там тоже скопились насекомые, явившиеся полакомиться кровью. Тело уже начало раздуваться. Ничего хорошего не может произойти с телом, пролежавшим на солнцепеке день или два. Шиньон слегка съехал набок, наверное, из-за выстрела.
Я наклонился, подобрал пистолет, сунул его в карман куртки.
Тимоти нашел тело чуть раньше тем же днем, но ему пришлось вернуться в монастырь на похороны, а после – заниматься моей раной, да и весь остаток дня он тоже был занят.
– Ваш друг положил конец всем своим печалям, – сказал брат Тимоти. – Должно быть, у него были серьезные неприятности. Однако доброму католику так поступать не к лицу... Грех это, большой грех... Я должен отнести тело в монастырь. – Он наклонился, ухватился за лацканы пиджака, что был на трупе.
– Лично я его прекрасно понимаю, – заметил я. – Он дошел до ручки. И вообще, лучше вам прийти за телом завтра и прихватить с собой кого-нибудь еще. И положить его в мешок, иначе от тела здесь вообще ничего не останется.
– Вы правы. – Он согласно качнул большой своей головой. – А потом его и похороним.
– Как насчет того, чтобы уведомить его дочь?
– У него есть дочь? – Брат Тимоти возвел задумчивый взор к луне. – Ну, не знаю. Пусть аббат сам решает.
Обратно мы шли гораздо медленнее. Одна из собак проснулась и облаяла нас, а потом принялась бегать кругами, принюхиваясь к ночному воздуху. Я видел ее и все окружающее словно в тумане. Перед глазами стояла черная дыра от пули в голове Лебека и прилипший к ране длинный черный волос...
– Брат Тимоти...
– Да, мистер Дрискил?
– Это я убил того человека.
– Вы?...
– Убил его, как если бы приставил ствол пистолета к виску и нажал на спуск. Я стал навязчивым его кошмаром, я напомнил обо всех его ужасных грехах, которые стали его преследовать. Во мне сконцентрировались все его грехи и страхи... Я стал для него возмездием с небес, и он, как безумный, бросился в пустыню, возможно, искать здесь успокоения. А потом сел, заглянул своей судьбе прямо в глаза и понял: у него только один выход. Только так можно избавиться от всего этого...
– Он был ужасным человеком, да?
– Да нет, ничуть не ужасным.
– Будет теперь вечно гореть в аду, бедолага.
– Ты всерьез веришь во все это, Тимоти?
– Так меня учили.
– Но сам-то ты веришь в это или нет?
– А вы верите в то, что убили его?
– Да. Верю. Я его убил.
– Ну а лично я считаю, что гореть ему в аду.
– Тогда, получается, это вопрос веры?
– Веры. Именно. Человек, убивший себя, будет вечно гореть в адском пламени.
Позже я мог бы уснуть, но не получалось. Какая-то бесконечная выдалась ночь. Я снова перебирал в памяти все события последних дней и, как ни старался, приходил все к тому же неутешительному выводу. Если бы не я, этот несчастный был бы сейчас жив. Возможно, во мне вдруг заговорила совесть католика. Я думал о сестре Элизабет, о том, как она обманула мое доверие, но сейчас этот поступок не казался столь уж ужасным. Ведь
Мне хотелось, чтобы она выслушала мою исповедь.
Я поджидал Абдулу у дороги. И вот заметил сперва в отдалении облачко пыли, затем услышал визги и хрипы его совершенно инфернальной машины, наконец появилась она сама. Солнце палило немилосердно. Там, где я стоял со своей сумкой, прикрывая глаза ладонью и всматриваясь вдаль, не было ни клочка тени. Последние двадцать четыре часа не прошли даром. И еще я чувствовал себя словно прокаженным. Ни один монах не попрощался со мной даже брат Тимоти не пришел. Я понимал, что обижаться на этих людей просто глупо, такой уж они выбрали путь, но все равно уезжать в одиночестве было как-то грустно. И вот я бросил последний взгляд на это забытое Богом и людьми место, подумал, что однажды оно может просто испариться под этими палящими лучами солнца и никто не будет оплакивать ни его, ни людей, что нашли здесь прибежище. А затем влез в кабину грузовика, где с сигарой в уголке рта уже поджидал меня ухмыляющийся во весь рот Абдула, демонстрируя неровные песочного цвета остатки зубов.
Вздымая тучи песка и пыли, ныряя по ухабам и дюнам, точно утлая лодчонка по волнам бурного моря, грузовик мчался вперед. А я тем временем расспрашивал Абдулу, помнит ли он человека по имени брат Август. И даже описал его внешность. Абдула кивнул, потом смачно сплюнул и намекнул, что даром на этом свете ничего не бывает. И что уж определенно, информация не входит в число бесплатных услуг. Я дал ему несколько купюр, он засунул их в карман рубашки и сказал, что я настоящий друг. На нем была старенькая изношенная рубашка цвета хаки и соломенная шляпа, тулью которой украшала дырка, напоминающая входное отверстие от пули. Затем он захохотал, точно завзятый бандит, и почесал ладонью потную подмышку, едва не потеряв при этом контроль над управлением.
