Ледок снял очки и вытер их об рубашку.
– Убить? Правительственные чиновники? Не может быть. Джеймс спросил:
– Ты считаешь, что его тоже убили?
Картер смотрел на поезд.
– Насколько мне известно, он отравился испорченной рыбой. Но вы когда-нибудь смотрели его жене в глаза?
Ледок снова снял очки и еще раз протер их краем рубашки.
– Degoutant.[36] Вот почему я голосовал за Кокса.
– Гардинг сказал, изобретение настолько хитрое, что похоже на фокус, и попросил меня выслушать, в чем оно состоит. Я выслушал. Насколько я понял, идея еще очень сырая, но в ней заключены большие возможности. Приложив чуточку воображения, мы могли бы усовершенствовать ее и воплотить на сцене, если получим эксклюзивные права. Что думаете?
Ледок сказал:
– Трудно сказать, не видя…
– Вот. – Картер протянул ему сигарный футляр.
Ледок уставился на футляр, потом на Картера.
– Почему ты не дашь старику спокойно поиграть в паровозики? Ох-хо-хо. – Он взял у Картера футляр и вытряхнул скользкие папиросные листки. Джеймс переключал стрелки, поезд ехал по альпийским лугам, где крохотные молочницы доили деревянных коров.
– Где лупа? – Ледок шагнул к верстаку.
– Где всегда, – заметил Картер.
– Знаю. – Лупа была закреплена на шарнире; когда Ледок потянул за нее, зажглась лампа. – И что же тут за крамола? – Первая страница была написана от руки. Ледок прочел вслух: – «Глубокоуважаемый господин президент. Как мы обсудили, меня зовут Фило Фарнсуорт. Я изобрел устройство»… ля-ля-ля. Все что-нибудь да изобрели. – Он сощурился на следующую страницу, перевернул ее вверх ногами, потом обратно. Это была схема, исписанная уравнениями. Остальные страницы тоже занимали чертежи и цифры: устройство в собранном виде, устройство в работе. Ледок медленно перебирал листки, на его лице проступала сосредоточенность.
Картер сказал:
– Больше нигде оно не записано.
– Прости? – спросил Ледок.
– Изобретатель боялся его записать.
– И поэтому отдал такому шмуку, как Гардинг?
– Прочти письмо.
Ледок зачитал вслух:
– «Кому верить, если не президенту Соединенных Штатов?» – Он помотал головой. – Ой, мамочки. Ой, мамочки. Ну и знаток человеческих душ. Итак, Гардинг увидел фокус, ты – фокусник, он отдал его тебе. Понимаю.
Джеймс, продолжая вести паровозик, сказал задумчиво:
– Кто-нибудь заметил, как жизнь переменилась в последнее время? После войны, наверное. Всякий раз, возвращаясь из-за границы, я пытаюсь понять, что такое висит в воздухе, и прихожу в недоумение.
Ледок продолжал читать. Картер подошел к окну. Несмотря на духоту, шторы были задернуты; Картер не стал их отодвигать, понимая, что на фоне освещенной комнаты будет отличной мишенью. «Да, всё изменилось», – подумал он и, опершись на один из верстаков – здесь у Ледока размещалась маленькая стеклодувная мастерская, – принялся выстукивать мелодию на разных понтиях, клещах, щипчиках и зажимах.
– Я вот о чем, – продолжал Джеймс. – Вы читаете газеты; может быть, всё началось с горчичного газа? Никто бы не подумал, что возможен такой кошмар, а теперь каждый день появляются всё более ужасные газы. Люди пытаются перещеголять друг друга в подлости, а потом другие люди говорят: «Ах да, я знал, так и будет». Мир катится к чертям собачьим, так почему бы не убить президента? Почему не убить изобретателя?
– Это еще не всё, – заметил Картер. – Люди к тому же Удивительно наивны.
– Может быть, были году так в 1910-м, – ответил Джеймс.
– Давно ли последний раз в гостях вас с Томом усаживали напротив двух обворожительных девушек?
Джеймс вздохнул.
– Ладно, согласен. Но я всё равно настаиваю на своих словах. Наверное, это парадокс.
– Это ваш национальный характер, – сказал Ледок, на минуту откладывая листки.
– Наш? – переспросил Картер, подняв бровь.
– Бельгийцы верят в праздность и в прогресс, больше ни во что. Однако американцы, все и каждый, говорят: «Я всё видел, меня не проведешь», и через две минуты мы показываем им автомат, играющий в шахматы, и они верят, как дурачки. «Потрясающий автомат», – говорят они, нимало не интересуясь, как он работает. – Он снова разгладил листки. – Наивные всезнайки – это наша публика, ребята, наш хлеб.
Картер улыбнулся.
– Я думал, это объяснимое и необъяснимое.
– Различие точно то же. А теперь помолчите минут пять.
Ледок углубился в диаграммы. У него был поразительный талант: видеть простое в сложном. В углу стоял граммофон. Сейчас он молчал, но как-то Картер слышал, как на нем звучала кошмарнейшая грамзапись: звуки пилы, молотка и бормотания, записанные самим Ледоком. Ледок включал ее по вечерам, изображая, будто работает, чтобы миссис Ледок не пришла и не попросила его, скажем, починить кран на кухне. Ледок сказал:
– Управление потоком электронов… ясно… магнитная катушка рядом с…
– Ой! Здорово! – воскликнул Джеймс. Поезд проехал по мосту и благодаря хитро расположенным зеркалам как будто исчез. Что еще лучше – два тирольца в кожаных штанах одновременно завертели головами, словно не веря своим глазам.
Ледок проговорил:
– Диссектор, – и взглянул на братьев Картеров, словно они способны разделить его переживания. – Катодная пушка облучает… – Он отодвинул лупу. – Жуть. Просто жуть.
Джеймс, на которого последние слова явно произвели впечатление, сделал движение рукой, и Ледок протянул ему листки.
– Лучи смерти?
Ледок поправил очки, потянул себя за бородку. Прочистил горло.
– Нет. Не лучи смерти.
– Мы сможем это использовать?
– Где Фарнсуорт? – спросил Ледок.
– Где-то неподалеку, – пробормотал Картер.
– Где именно? – спросил Джеймс.
– Можно позвонить по твоему телефону?
Ледок оживился.
– Да! – Он порылся в мусоре и, сияя, вытащил черную телефонную трубку, в которую можно одновременно говорить и слушать. – Смотри, что у меня есть. Новехонькая.
Поскольку для Ледока важно было первым заполучить любую новинку, Картер не стал
