Конан из Киммерии, если я тебя в следующий раз не вздую как следует!» — С этими словами он носком кожаного сапога пнул парня в бок.
Тому нельзя было отказать в сообразительности. Парнишка, размазывая слезы по испачканному пылью лицу, заныл:
— Господин Конан, клянусь Птеором, я никогда больше не буду над тобой шутить! Дяденька стражник, — подполз он на коленях к шемиту и жалостливо протянул к нему трясущиеся руки, — ну скажи господину, чтобы он больше меня не бил!
От такого поворота событий шемит совершенно потерял представление о том, что происходит, и лишь недоуменно переводил взгляд с паренька на северянина.
А парень тем временем устроил целое представление. Он плакал, посыпал голову пылью и, взывая ко всевозможным богам, слезно умолял столпившихся вокруг горожан заступиться за него перед дяденькой солдатом и дяденькой Конаном. Смысл его причитаний сводился к тому, чтобы его больше не били и не забирали в тюрьму.
Конан изо всех сил пытался сохранить грозный вид и не рассмеяться. В парне пропадал талантливый актер, так как только что кровожадно настроенные шемиты начали наперебой уговаривать грозных мужчин пожалеть сопляка.
— Мерзавец, чтоб это было в последний раз! Благодари судьбу, Бонифас, что почтенный сотник подоспел раньше, чем я выбил из тебя всю дурь! — грозно рявкнул на воришку киммериец и, повернувшись к сотнику, все еще стоявшему с открытым ртом, добавил: — Извини, почтенный, за беспокойство, которое тебе и твоим парням причинил этот песий выкормыш. — И вложил тому в руку золотую монету. — Не сочти за оскорбление, солдат, я понимаю, служба, но ведь надо и пыль в горле смыть! — Он подмигнул седоусому.
На золотой можно было смывать пыль в горле всем отрядом да еще привлечь к этому, несомненно, богоугодному делу помощниц-доброхоток. Поэтому сотник не стал дальше вдаваться в подробности происшедшего: объяснения киммерийца его вполне устроили. Извинения северянина были благосклонно приняты. Вояка махнул стражникам, чтобы те отпустили мальчишку, отсалютовал Конану и довольный повел своих людей прочь.
Поняв, что больше никого бить не будут, люди тоже потихоньку стали расходиться, и вскоре Конан остался с пареньком один на один.
Тот ловко поднялся с колен и принялся отряхиваться от пыли.
— Да что ж ты творишь, бугай здоровенный! — накинулся спасенный от рук правосудия воришка на Конана, потирая здоровенную шишку. — Бел-милостивец, хорошо, что у меня башка крепкая, а ну как я хрупкий бы здоровьем оказался? За пару презренных монет ты чуть меня не угробил!
Конан даже оторопел от такой наглости. Ухватив мальчишку за ухо', киммериец почти поднял его в воздух.
— Ну ты и нахал! Может, мне позвать стражников обратно?
— Нет, пожалуй, не надо, — сморщился воришка. — Ухо-то отпусти, больно ведь, — добавил он тихо.
— То-то же, — хмыкнул Конан. — Твое счастье, что я в твои годы промышлял тем же самым делом. Ладно, как тебя звать, сирота? — спросил он участливо. — Не Бонифас же в самом деле?
— Хвала Белу, нет. Вообще-то меня зовут Ишмаэль. Только с чего это ты решил, что я сирота? — удивился паренек, с сожалением глядя на измятую грязную чалму.
— А раз не сирота, то чего воруешь? — в свою очередь удивился Конан.
— Нельзя мне по-другому, — серьезно ответил парень. — Мне моя вера работать запрещает.
— Что это за вера такая? — Конан недоверчиво посмотрел на Ишмаэля.
— Мы поклоняемся Белу Ловкачу, — гордо выпятил грудь Ишмаэль. — Самому умному, ловкому и удачливому из всех богов!
Конан, естественно, слышал о Беле, которому молятся некоторые кочевники-зуагиры и воры на побережье Западного моря, но ему даже и в голову не могло прийти, что существует целая религия, живущая по его заветам и объявившая воровство богоугодным промыслом.
Ишмаэль объяснил Конану, что он происходит из благополучной во всех отношениях семьи. Вот только чтят в этой самой семье бога воров Бела.
— Нам, знаешь ли, тоже нелегко приходится, — продолжал Ишмаэль. — Не жизнь, а сплошная мука! Наша вера не только запрещает покупать любую вещь, но и предписывает нарушителю этой заповеди во искупление греха украсть нечто в десять раз превосходящее стоимостью купленное. А знаешь, сколько вокруг соблазнов! — тяжко вздохнул Ишмаэль.
— Мне сейчас тебя даже жалко станет, — хмыкнул северянин. — Не повезло тебе, парень, со мной. Но, однако, и ты ловок не по годам! Я сам знаток воровских приемов, и то ничего не почувствовал.
— Отец-настоятель всегда хвалил меня за ловкость рук. — Ишмаэль смущенно потупил взор, но не выдержал и рассмеялся. — Знаешь, Конан, я на самом деле тебе благодарен. Кроме того, получается, что я купил твою помощь за золотую монету, так что с меня причитается. Пойдем, тут недалеко хорошая таверна. Нам самим не мешает промочить горло.
Конану ничего не оставалось, как развести руками. Похоже, его нового знакомого нельзя было ничем смутить.
Когда они удобно расположились за столиком и послали хозяина таверны за вином, Ишмаэль объяснил Конану, почему он выбрал именно его.
— Ты не думай, что я решил, будто ты невнимательная деревенщина. Наоборот, по всему видно, ты ловкий малый. Но дело в том, что я тут познакомился с одной девушкой, дочерью самого Абдул аль Назиза — главы торгового дома Кироса… — Ишмаэль приложился к кувшину, как заправский выпивоха. — И я тебе скажу, эта такая красавица, какой…
— Я смотрю, парень, ты высоко метишь, — кивнул Конан. — Клянусь Вещим Вороном, Кром любит смельчаков! Но какое отношение имеет эта красавица к моему кошельку?
— Самое прямое. — Воришка прижал руки к сердцу. — Самое прямое! Сет меня попутал купить этой куколке дорогущее жемчужное ожерелье… Небось сам Бел нашептал об этом моему папаше, — тяжело вздохнул Ишмаэль. — Тот вздул меня по первое число, а потом и говорит: «Хочешь женщине подарки делать — делай! Но делай это, как положено настоящему мужчине, а не торгашу с базара. Настоящая любовь, сынок, заключается в преодолении трудностей. Вещь надо украсть, а за горсть монет ее любой купить может. Вот Бел Покровитель для красавицы Иштар у самого Сета Око Змея украл! Так что пока не принесешь должную искупительную жертву, домой не появляйся».
— Я смотрю, твой отец — серьезный мужчина, — пряча улыбку, сказал Конан.
— Что есть, то есть, — согласился Ишмаэль. — Кстати, он даже мою маму украл с невольничьего рынка… Ну так вот, Конан, я к тому клоню, что мне теперь чуть ли не половину ювелирной лавки украсть надо! И стоило мне только присмотреть наконец подходящую вещь, как появляется здоровенный варвар, и — раз! — все мои старания псу под хвост! Так что, хочешь не хочешь, мне пришлось рискнуть, но… Теперь вообще позору не оберешься. — Он горестно махнул рукой.
— Ладно, Ишмаэль, не горюй, придумаешь чего-нибудь, — постарался ободрить Конан самого необычного паренька из всех, кого он когда-либо встречал.
Народу в таверне все прибавлялось и прибавлялось. И совершенно никто не обратил внимания на невысокого желтолицего человека в черной хламиде, который расположился на высоком табурете у самой стойки и что-то обсуждал с дородным хозяином таверны. В этой картине не было совершенно ничего необычного, и никто не заметил, как в одно мгновение глаза желтолицего подозрительно заблестели. Он тихо прошептал несколько слов на неведомом языке и прищелкнул пальцами под носом у тавернщика. Тот на середине фразы замер с открытым ртом, глаза его оставил свет разума, а на безвольно отвисший подбородок изо рта потекла струйка слюны.
— Возьмешь этот мешочек и всыплешь его содержимое во все кувшины с вином, червь, — едва слышно раздалось из-под капюшона. Голос желтоликого был холоден и ядовит, как дыхание ледяного змея Рунгельда, которого, говорят, опасался даже Сет Змееголовый.
— Слушаюсь, господин… — Казалось, дыхание жизни уже покинуло дородного шемита.
