дворце холостыми заряжают – всем известно. А яблочко – оно на ниточке… Лакосте только дернуть – так и любой не промахнется…
Балакирев. Ты, Лакоста, кстати, плохо в этот раз дергал… Принц еще только поцелился, а ты уже – дерг-дерг…
Лакоста. Я дергал правильно. Это Ушастик яблоко склеил плохо… Я еще даже и не дернул, а гляжу – оно уже рассыпается…
Ушастик. Чего? (Приложил руку к уху.)
Лакоста (кричит). Яблоко клей правильно! И не на ровные половинки режь, дурак!
Ушастик. Я склеил правильно… Это Иван головой тряс…
Шапский. Точно! Тряс! Я тебя, Иван, как ентому «Вильгельм-Телю» учил? Яблочко сгрызть только на треть… (Берет яблоко, сгрызает.) Облизни и клади на самое темя… (Ставит Балакиреву огрызок на голову.) Вот! А потом зорко следи за стрелком. Когда чувствуешь – мол, пора, палец отпускает, – тут Лакосте делаешь знак глазами… (Балакирев выразительно вращает глазами.) Во так! Да! (Балакирев снова завращал глазами.)
Шапский оборачивается и видит в глубине сцены принца Голштинского и Петрушу с пистолетом в руках. Они уже изрядно выпили.
Голштинский (радостно). Нох ейн мал? Гут! (Вынул платок.) Ахтунг!
Балакирев. Погоди, принц… Какой «ахтунг»? Это ж мы ж так… просто обсуждаем… Стой! Не маши рукой, дурак!.. Не маши!
Голштинский. Фойер!
Махнул платком. Раздался выстрел. Балакирев схватился за грудь, стал медленно оседать. Яблоко упало с его головы и покатилось по сцене…
Картина эта возникла как бы в затуманенном сознании Балакирева.
…Увидел он поле на берегу реки. На краю поля сидел бородатый музыкант и печально играл на каком-то диковинном инструменте, напоминающем древний фагот. По полю кругами бродили странные люди, изредка поглядывая на толстую веревку, спускающуюся прямо с неба. Иногда кто-то из них подпрыгивал, пытаясь ухватиться за конец веревки. Но веревка была высоко, и человек падал в траву, а бродившие, равнодушно переступив через упавшего, продолжали свое тупое круговое движение.
Среди этих людей Балакирев с изумлением увидел Монса, державшего свою отрубленную голову под мышкой. Рядом были шуты Карлик и Педрилло…
Балакирев. Виллим Иванович, вы, что ль? Здравствуйте.
Монс не ответил.
Здравствуйте, говорю… (Шутам.) Карла! Педрилло! Здорово, братцы!
Монс (недовольно). Что он такое говорит?
Монс, Карлик и Педрилло остановились, молча уставились на Балакирева.
Карлик. Здоровканье на другом свете осталось, Иван! Здесь говорят: упокой Бог душу!
Балакирев. Где «здесь»?
Карлик. Мы же мертвые, Иван!..
Педрилло (с улыбкой). Ми а ля морте…
Балакирев (испуганно). А я?
Монс (с улыбкой). И ты, Иван.
Балакирев. Не может того быть!..
Монс. Все так думают… Как это «я» – и вдруг умру… А потом – р-раз! – голова в руках. (Протянул голову Балакиреву, тот испуганно отпрянул.)
Балакирев. Ладно шутить-то. У меня-то все на месте, слава богу!
Карлик. Так не бывает. (Подошел к Балакиреву.) Вон же дырка у тебя в груди (пригляделся)… а там пуля сидит… под самым сердцем. Мертвый ты, Ваня, мертвый! Даже и не сумлевайся!.. Тебе на панихиде не сказали, что ль?
Балакирев (кричит). Какая панихида?! Не было панихиды!
Все испуганно задрожали.
Монс. Не ори! Петр Алексеевич услышит – разгневается!
И правда: от реки быстро шел Петр – босой, но в шляпе и с удочкой за плечами.
Петр. Кто орал, нелюди?! Я ж просил: на рыбалке – тишина!
Монс. Новенький прибыл, Петр Алексеевич… Порядку еще не знает.
Петр. Иван? (Подошел к Балакиреву.) Вот сурприз! Даже не знаю, как и сказать: скажу «рад, что помер» – нехорошо, «не рад» – неправда! Молча обнимемся, Ваня! Ко всему подойдет! (Обнял Балакирева.) И как же ты к нам вдруг перекинулся, Ваня?
Карлик. Пуля в ем… Под самым сердцем сидит!..
Петр. Кто убийца?
Балакирев. По глупости все получилось… По пьянке…
Петр. Стало быть, сам в себя пальнул? Грех!
Балакирев. Стрелял не я.
Петр. Какая разница, кто стрелял? Под глупую пулю подставился – стало быть, самоубийца… Здесь, Ваня, мы все самоубийцы… Своими руками жизнь, дарованную Богом, загубили… (Повернулся к Монсу.) Вот он меня в гнев ввел, а я его казнил. А теперь оба здесь мучаемся – зачем это учинили? (Монсу.) Прости меня, брат Виля!
Монс. Ты меня прости, Алексеич!
Петр. Нет, говорю: ты прости!
Монс. Сперва – ты…
Петр (строго). Не зли меня, дурак! (Схватился за голову.) Вот! Пытка началась…
Монс. И поделом… тебе… сатрапу… Ох! (Схватился за голову, застонал.)
Карлик. Вот так друг дружку терзаем, Ваня! Без продыху!
Петр. Ладно!!! Хватит жаловаться. Ступайте, мужики!
Покойники со вздохом отошли и начали свое круговое монотонное движение вокруг веревки.
Балакирев (глядя на покойников, начавших свое монотонное круговое движение). Ваше величество…
Петр (перебивая). Здесь мы без чинов-званий… Зови просто… Петр Алексеевич или дядя Петя…
Балакирев. Как-то непривычно… Ну, ладно… Петр Алексеевич, дозволь спросить: в чем же мука-то? По кругу, что ль, ходить?
Петр. Ходить не трудно, а вот что думать при этом надо – беда!.. Ты зубы-то не скаль… Думать на том свете – мука адская. Каждая мысль здесь – как гвоздь! Голова раскалывается, кости трещат… Вот сегодня, например, поутру пришла мне такая мысль – был царем, создал державу большую- пребольшую… Каких нигде в мире нет. Так вот, подумал: может, и нам не надо было?! Растянул государство с запада на восток, как гармонь, а играть-то на сем инструменте подданных не обучил… Вот и дергают
