все, кажется, понимали, хотя и не говорили об этом вслух, что такие ранние браки недолговечны.

Эван стал совершать долгие бесцельные поездки по ночам, чтобы повздыхать и пораскинуть мозгами на досуге. Приятно, спору нет, когда хорошенькая девушка с ума по тебе сходит, но все-таки хочется спросить: и это все? Снова и снова он ударял по рулю ладонью, отказываясь верить в то, что в неполные девятнадцать лет его жизнь уже вся расписана и упорядочена.

Мэри тоже нельзя было назвать счастливой. Школа существует для того, чтобы тебя там просветили насчет мальчиков и любви и всего такого, это понятно. А потом, по идее, должны быть четыре года колледжа, а потом еще какая-то своя жизнь в Нью-Йорке—с работой, с красивыми обновками, с вечеринками, на которых можно познакомиться с интересными людьми… Разве не так? Это же решительно всем известно!

Если бы не груз знания, что Эван ее обожает и что без нее он просто пропадет, она бы уже вовсю искала выход из этой ситуации.

Порой, встречаясь взглядом с круглыми красивыми глазами своей дочки, извлекаемой из кроватки или из ванночки, Мэри ловила себя на том, что усилием воли придает своему лицу выражение доброты, пока ребенок не разглядел в нем признаков разочарования и досады.

Их ссоры, ожесточенные и продолжительные, повторялись с завидным постоянством.

— Эван, ты когда-нибудь позволишь мне быть человеком?

— Человеком? Это в каком же смысле?

— Ах, ты сам знаешь. А если не знаешь, то и объяснять бесполезно.

— И что значит «позволю»? По-моему, ты можешь быть кем угодно и когда угодно.

— О господи. Ладно, проехали. Как сможешь меня представить не у плиты, не у раковины и не в постели, так сразу узнаешь.

— Ага. Опять, значит, призываешь полночи лаяться до посинения, вместо того чтобы потрахаться? Если ты к этому ведешь, то я пас. Лично я устал, хоть тебе этого и не понять.

— Он устал! Он, вы слышите, устал! Тебе сказать, мистер подмастерье, как я устала?

— Так чего ты, черт подери, хочешь? Ты хочешь, Мэри, пойти развлечься с парнями? Я правильно тебя понимаю? Хочешь раскинуть перед ними ноги? Так вот что я тебе скажу, ягодка моя. Я, может, и дурак, но не до такой степени дурак.

— Ох, Эван, если б ты только знал. Если б ты только знал, какой же ты дурак.

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну»!

К тому времени, когда они разошлись, через полтора года после свадьбы, ссоры прекратились. Их обоюдное желание убежать из этой съемной квартирки, а заодно и друг от друга сделалось столь очевидным, что дальше ссориться было бы так же неприлично, как наорать на незнакомого человека в общественном месте.

Мэри, оставив ребенка на родителей, записалась на первый курс Университета Лонг-Айленда и уже через полгода, по слухам, обручилась с будущим дантистом из Хэмпстеда.

Эван, продолжая работать на инструментальном заводе, вернулся в родительский дом. Сам он не знал, чем еще себя занять; не было более интересных идей на этот счет и у окружающих. Впрочем, отец дал ему один общий совет.

— Сейчас, Эван, для тебя наступила трудная полоса, — заговорил он как-то за столом после ужина, после того как Грейс ушла наверх спать. — Но, знаешь, иногда все как-то само собой устраивается. И может быть, все, что тебе сейчас нужно, кроме сохранения бодрости духа, — это запастись терпением и посмотреть, как оно обернется.

Глава 3

Прославленная клиника оптометрии открылась в Нижнем Манхэттене в 1941 году. Люди с очень плохим зрением могли там обзавестись очками, которые, как говорили, давали потрясающие результаты.

Чарльз Шепард, услышав об этом заведении, сразу записался на прием, в апреле того же года, и, вместо того чтобы в одиночку ехать в Нью-Йорк на поезде, попросил сына отвезти его на машине.

— Да, но тогда я потеряю дневную зарплату, — как и ожидалось, возразил Эван, на что у Чарльза была заготовлена фраза, которую он произнес с подходящим для такого случая спокойствием.

— Это, сам знаешь, не имеет никакого значения.

Эван мгновение выглядел озадаченным, однако потом, кажется, смекнул, что оно того, вероятно, стоит, если у старика есть что-то на уме.

Ему уже стукнуло двадцать три, и так как он по-прежнему работал на заводе и жил с родителями, Шепард-старший все больше укреплялся в мысли, что его сын следует по пути наименьшего сопротивления; чтобы что-то в своей жизни поменять, требовались амбиции, каковых в характере Эвана не просматривалось. Когда-то им владели преступные наклонности, сейчас же он стремительно погружался в пучину апатии.

А при этом он делался день ото дня красивее, так что девушки при его появлении беспомощно обмирали; что-то здесь казалось не так: человек так хорош собой, а в голове пусто.

Чарльз частенько думал о том, что им необходимы неспешные серьезные разговоры, как это водится между отцами и сыновьями, но как-то все не складывалось: едва успев очистить тарелку с остатками ужина, Эван тут же куда-то уезжал, иногда на полночи. О том, куда он ездил и чем занимался, Чарльз не имел ни малейшего представления, и порой у него возникала смутная зависть — в голове рисовались картины легких романтических приключений в Лонг-Айленде или в Нью-Йорке, но он тут же с грустью говорил себе, что при склонности Эвана к кутежам он, скорее всего, просиживает часами в каком-нибудь придорожном баре в компании таких же захмелевших заводских бездельников. А чего еще ждать от него? Если ты достаточно долго живешь среди пролетариев, разве не естественно, что ты сам в конце концов становишься пролетарием?

Вот почему посещение глазной клиники приобрело для Чарльза особый смысл. С учетом почти двухчасового пути в один конец и столько же обратно у него были все основания надеяться, что у них с Эваном выйдет серьезный и полезный разговор.

Они выехали в двенадцать, в ясный и теплый весенний день, и Чарльз почти сразу приступил к делу.

— Память — странная штука, — сказал он и тут же испугался, что это слабая, выдающая его с потрохами вступительная фраза, подобная рекламному началу на радио, и поспешил продолжить: — Вряд ли ты многое помнишь про Форт-Беннинг в Джорджии, а?

— Так, кое-что, — откликнулся Эван. — Кое-что помню.

— Ты тогда был еще совсем маленький. В последнее время я часто вспоминаю те дни. У нас с твоей матерью тогда были отличные…

Он говорил взвешенно, контролируя каждое свое слово и стараясь, как актер, производить впечатление импровизации, хотя на самом деле все было заучено: ночью, накануне поездки, он шепотом прорепетировал в постели будущую речь вплоть до пауз, в которые Эван мог бы вставить фразу-другую. Так что, создавая иллюзию спонтанности, он просто шпарил наизусть.

— У нас с твоей матерью тогда были отличные друзья, Джо и Нэнси Реймонд. Помнишь их? У них были девочка твоего возраста и мальчик младше.

— Вроде да. Теперь вспоминаю.

— Мы проводили много времени вместе — у нас, или у них, или в клубе, — и нам никогда не бывало друг с другом скучно. И вот однажды Джо нам говорит, что он решил подать в отставку с военной службы. Ему захотелось узнать, как люди зарабатывают деньги. Он заинтересовался продажей радиоприемников, а тогда, чтоб ты знал, этот бизнес только зарождался и перспективы вырисовывались самые радужные. Его идея заключалась в том, чтобы начать обычным агентом по сбыту в компании-производителе — «Филко» или «Маджестик» или еще какой-нибудь, — со временем перейти в отдел менеджмента и там уже делать

Вы читаете Холодная гавань
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×