Святославский поднял глаза на архиепископа.
— Отложи! — нетерпеливо махнул тот рукой.— Что там дальше?
— «Консистория приняла жалобу поручика Ильи Иванова Бурцева на дьячка Троицкой в Берсеневке церкви Василия Абрамова, что оный дьячок 11 декабря ограбил его, а именно: взял из квартиры его шубу лисью, крытую черным плисом, плащ белаго сукна, шубу овчинную и саблю булатную, турецкаго мастерства, которую по делу чести всегда носил на себе...»
— Погоди,— поднял палец Филарет,— как это: всегда носил на себе, коли ее украли?
Вбежал келейник:
— Ваше высокопреосвященство, генерал-губернатор!
— Что-что? — не сразу понял архиепископ.
— «...саблю булатную, турецкаго мастерства»,— так же монотонно повторил Святославский, но остановился при непривычных звуках громкого топота и бряцания шпор.
Евгений встал, а Филарет не успел подняться .с дивана, как в кабинет почти вбежал князь Голицын. Обычно неторопливого и благодушного князя было не узнать. Он находился в таком возбуждении, что, видя двух архиереев, забыл взять благословение. Архиепископ тобольский двинулся к двери, и тут Голицын, спохватившись, склонил голову. За Евгением тенью выскочил секретарь. Генерал-губернатор сам плотно
притворил двери и, подавляя нетерпение, принял благословение от Филарета.
— Владыко! Пришел пакет с собственноручным рескриптом государя Николая Павловича о его восшествии на престол!
— Слава Тебе, Господи! — широко перекрестился Филарет на образ Спасителя.— Вот и отпали все сомнения, ваше сиятельство.
— Вовсе нет! — Князь придвинул кресло ближе к. дивану и понизил голос: — Я бы
решился объявить рескрипт, не будь там не подлежащего оглашению упоминания о... несчастном происшествии четырнадцатого декабря. Мятеж! Там написано и о смерти графа Милорадовича!.. Вот ведь.судьба. Как бы за то, что спешил объявить Москве не существовавшего императора, ему не суждено жить при истинном... Как вы были правы тогда!
— О присяге пишет ли государь?
— Нет, — растерянно ответил князь.— Поверите ли, я никогда так не пережинал за свои шестьдесят четыре года. Сколько войн прошел, так там проще было!
Наконец прибыл генерал-адъютант граф Комаровский с манифестом, в котором было сказано все.
18 декабря перед полуднем в Успенском соборе в присутствии Сената, военных и гражданских чинов и духовенства архиепископ московский в полном облачении вышел из алтаря, неся над головою серебряный ковчег. Остановился перед столом, вынесенным на амвон, и сказал:
— Внимание, россияне! Третий год, как в сем святом и освещающем царей храме, в сем ковчеге, который вы видите, хранится великая воля Благословенного Александра, назначенная быть последнею его волею. Ему благоугодно было закрыть ее покровом тайны, и хранители не смели прежде времени коснуться сего покрова.
Прошла последняя минута Александра. Настало время искать его последней воли, но мы долго не знали, что настало сие время.
Внезапно узнаём, что Николай с наследственною от Александра, кротостью и смирением возводит старейшаго брата и в тоже время повелевает положить покров тайны на хартию Александра.
Что нам было делать? Можно было предугадывать, какую тайну заключает в себе хартия, присоединенная к прежним хартиям о наследовании престола. Но нельзя было не усмотреть и того, что открыть сию тайну в то время значило бы раздрать надвое сердце каждого россиянина. Что же нам было делать?
Ты видишь, благословенная душа, что мы не были неверны тебе. По верности нашей не оставалось иного дела, как стеречь сокровище, которое не время было вынести на свет, как оберегать молчанием то, что не позволено было провозгласить. Надлежало в сем ковчеге, как бы во гробе, оставить царственную тайну погребённую, и Небесам предоставить минуту воскресения. Теперь ничто не препятствует нам сокрушить сию печать... Великая воля Александра воскреснет.
Россияне! Двадцать пять лет мы находили свое счастие в исполнении державной воли Александра Благословеннаго. Еще раз вы ее услышите, исполните и найдете в ней свое счастие.
В полной тишине, подозвав прокурора синодальной конторы, архиепископ снял с ковчега, печать и открыл его. Вынул конверт и с хрустом вскрыл. Приблизившийся генерал-губернатор громко засвидетельствовал подпись государя Александра Павловича. Филарет зачитал манифест Александра, отказ Константина и новый манифест Николая. Прежде чтения присяги он объявил об уничтожении силы и действия предыдущей.
