шестерка лошадей, запряженных цугом, двинулась по Красной площади, молодой иерей невольно заплакал.
— Что ты, что ты...— ласково потрепал митрополит его по плечу.— А почему так налегке, в одной рясе? Сегодня морозно.
— Ваше высокопреосвященство, я забыл... Мое пальто в карете у дядюшки Степана Алексеевича осталось.
— Возьми сзади шубку,— распорядился митрополит.— Это тебе мой подарок.
— Ваше высокопреосвященство...
— Ладно, ладно...
Владыка отворил правое окно кареты и высунул свою трость. Тотчас карста стала, и слуга подскочил к окну.
— К матушке! — сказал митрополит.
Через Охотный ряд они выехали к Лубянской площади, проехали Лубянку, Сретенку. Владыка левой рукою опирался на трость, а правою раздавал благословение прохожим, поворачиваясь поочередно к левому и правому окну.
Отец Леонид не переставал думать о необыкновенной власти Филарета, проявляемой не в повелительном тоне, а в силе влияния на души и сердца. Слово Филарета вязало совести людские, покоряя своей истинностью, за которой чувствовалась божественная сила. То был дар Божий, стяженный не одними учеными трудами, но более сердечным усвоением истины. Немало отец Леонид слышал книжных проповедей, в них и следа не было той силы, ибо говорили от головы. У Филарета же слово шло от сердца к сердцу... Слог владыки несколько устарел, но поди достигни его красоты и стройности...
Выехав у Сухаревой башни на Садовую, карета двинулась к Самотеке, но, не доезжая прихода Николы в Драчах, повернула направо в переулок, потом тотчас налево и остановилась у ворот серенького домика в пять окон.
— Иди на подворье и вели подать себе чаю,— устало сказал владыка. Сам он пошел к матери, которую навещал каждый день.
Отец Леонид полагал, что на подворье владыку ожидает отдых, но в приемной увидел просителей. Секретарь Александр Петрович Святославский обходил их, спрашивал о причине посещения.
Возвращение владыки обозначилось наступлением тишины. В приемной стихли разговоры, во дворе прекратилось переругивание пильщиков, готовивших дрова на зиму.
— Святославский...— донесся тихий голос от входных дверей.— Подай нищим.
Владыка не носил с собою денег, да и вообще своих денег не считал и до них не касался, оставляя эти дела эконому лавры и секретарю. Александр Петрович за два десятилетия уже по одной интонации владыки понимал, как следует поступить. Нищим он подавал по гривенничку, пятиалтынничку. Говорил владыка с сожалением: «Святославский, бедные дожидаются»,— и секретарь подавал просителям по рублю, по три рублика. Когда же владыка тоном ниже и более тихим голосом произносил: «Святославский, помоги», сие означало обстоятельства чрезвычайные, и секретарь доставал и сотню, и три сотни.
За годы служения секретарь научился отлично разбираться, кого и когда следует пускать к
митрополиту. В этот раз он первыми пустил погорельцев — священника, дьячка и пономаря.
— Вижу, все вижу! — прервал Филарет объяснение сельского батюшки о пожаре, от которого в полчаса сгорело все село Степашино.— Погодите!
Он ненадолго скрылся в комнатах и вынес оттуда свою шерстяную рясу.
— Вот тебе, отец, ряса от меня. Я вижу, на тебе чужая... И вот вам на построение и обзаведение от меня. Из попечительства еще получите. И ступайте, ступайте, у меня дел много! — торопливо добавил он, тяготясь изъявлениями благодарности, потому что всегда хотелось дать больше, чем позволяли возможности.
Один за другим шли в кабинет духовные и миряне, оставаясь там то по нескольку минут, то более. Один высокий и худой мужик выскочил из кабинета спустя мгновение с растерянным видом, потоптался и вновь переступил порог, оставив дверь неприкрытой.
— Ваше высокопреосвященство! — масленым голосом заговорил он.— Да вы же трудились.
— Я не принимаю платы за освящение храмов.— Раздраженный голос митрополита был хорошо слышен в приемной.
— Да вы пересчитайте, тут тысяча рублей! — понизил голос настойчивый ктитор.
— Вон ступай!
Ктитор столь же резко выскочил из кабинета и прикрыл дверь. Секретарь подошел к нему и отвел в сторону.
— Я же вас предупреждал,— с укоризною сказал Святославский.
