чиновников на гауптвахту.
— Да он в своем уме? — воскликнул государь.
— По медицинском освидетельствовании признан здоровым. Им овладели с насилием и отправили в Киренский Троицкий монастырь. Полагаю возможным говорить о лишении сана.
— Обсуди в Синоде. Да, мне рязанский губернатор написал, будто тамошний владыка Евгений, по бескорыстию живя одним жалованьем, крайне беден, зимнего платья не имеет и не может платить за лекарства. Я этого Казанцева помню, это он сам в Сибирь напросился. Узнай, что там. При нужде обратись к Адлербергу за пособием.
— Будет исполнено, ваше величество.
— Что еще?
— Представление к награде Игнатия воронежского.— Граф переступил с ноги на ногу.— Сей архиерей удивителен в борьбе с расколом. Он в олонецкой епархии сам пробирался в отдаленные скиты и беседовал с расколоучителями, побеждая упорство самых закоренелых раскольников. Заводил при церквах школы, куда сами раскольники отдавали своих детей. Ныне усердно служит. Представлен к ордену Святой Анны второй степени.
- Дадим ему орден, заслужил. А кстати, Казанцев скоро сорок лет в архиерейском звании — представь его к ордену Александра Невского. Еще что есть?
— Посвящение в сан епископа томского и енисейского архимандрита Афанасия Соколова, ректора санкт-петербургской семинарии. Показал себя ученым и благонравным монахом, проявил административные способности.
— А не загуляет он в Томске, как Иреней? — усмехнулся Николай Павлович.
— Нет никаких оснований полагать,— похолодев, заявил обер-прокурор,— Самые отличные рекомендации, единодушное решение Синода... Он из любимцев Филарета московского.
— Везде этот Филарет,— недовольно буркнул император.— Вроде бы мой предок патриаршество отменил! Утверждаю...
После торжественной хиротонии в Троицком соборе Александро- Невской лавры епископ томский отправился в свою епархию и по дороге завернул в родные места. Как описать изумление, охватившее весь городок, неумолчные разговоры в купеческих домах, мещанской слободке, присутственных местах и во всех пяти церковных приходах, почтительнейшее внимание горожан на архиерейской службе в битком набитом соборе, умиление и восторг, охватившие их при произнесении владыкой Афанасием прочувствованного слова и при виде слез, невольно истекших из глаз архиерея?.. Бабы во все глаза смотрели на архиерейскую мать, а приодегая нарядно Елена Семеновна одно шептала: «Слава Тебе, Господи!..»
Глава 2
ГОД 1847
Длинна или коротка жизнь человеческая, но случаются в ней года рубежные, когда вдруг выступает на поверхность еще вчера неясное, когда с очевидностью определяется будущее, и ладно бы одного человека, но — страны, народа; когда завязываются узлы и узелки, которые долго еще будут распутывать будущие поколения. Немногие личности
оказываются на вершине рубежных событий, но еще меньшее число понимает потаенную до времени суть их.
12 февраля 1847 года, в среду второй недели Великого поста митрополит Филарет произносил проповедь в память святителя Алексия. Михайловская церковь Чудова монастыря, как и обычно, была наполнена молящимися. Когда иподиакон поставил на амвон крытый пеленою аналой и из алтаря вышел митрополит, вся людская масса разом придвинулась ближе.
За четверть века вся Москва не только узнала прекрасно, но и привыкла к своему архипастырю, стала считать его такой же принадлежностью первопрестольной, как Иван Великий и Сухарева башня, сродни давним и достопамятным московским святыням, и сие было почетно и умилительно — если бы не отвержение его тем самым от живого потока жизни. Иным он казался устарелым атрибутом православия, и такие полагали достаточным сохранение его в тени, отодвинутым на почетное, всеми ценимое место, не замечаемое именно по привычной известности. Но владыка и в шестьдесят пять лет мириться с этим не намеревался. По людским меркам, он уже прожил жизнь, пора бы и на покой и за каждый новый год благодарить Бога, но сам Филарет не утешался тем, что совершил все должное,— сколько еще надлежало сделать! Какой уж там покой, прежде следовало потрудиться в вертограде Божием, пока достает сил.
Маленькая, сухонькая фигура в голубом облачении и высокой митре приковала все взгляды. Келейник подал очки. Чувствуя почти физически ожидание массы людей, Филарет неторопливо продел дужки очков под митру, огладил рукой окладистую бороду и, про себя помолившись, придвинул листы написанного накануне слова. Тонким, слабым голосом начал чтение владыка, но скоро голос его окреп.
—...Посмотрите мысленно на отрока Елевферия, которому суждено было впоследствии сделаться Святителем Алексием... Ранняя заря духовной жизни святаго Алексия, но не довольно ли уже она светла и приятна? Пятнадцатилетний отрок отрекается от утех юности, сын боярина — от блеска знатности, крестник князя, чаемаго владетеля Москвы, от видов на большую еще знатность; решается жить только для Бога и для души; заключает себя в монастырскую жизнь,— надеюсь, не станете спорить, если скажу: более строгую за пять сотен лет пред сим, нежели в наше время. Посмотрите, старцы, на отрока, и не только порадуйтесь о нем, но и поучитесь от него...
