— Он сказал, что ты обретешь славу самого великого европейского генерала за всю историю. А я-буду известен как величайший краснокожий вождь.
Наполеон взъерошил волосы и улыбнулся. Теперь он выглядел как настоящий мальчишка. Он умел угрожать, хвалить и преклоняться одновременно.
— Ну, это еще неизвестно. Знаешь ли, мертвецов тоже называют великими.
— Но люди, проигравшие битву, никогда еще не обретали славу. Их благородством, может быть, мужеством восхищались. Но великими никогда не называли.
— Верно, Такумсе, верно. Твой брат, оказывается, провидец. Дельфийский оракул.
— Я не знаю этих слов.
— Неудивительно, ты ведь дикарь. — Наполеон налил в бокал вина. — Я несколько забылся. Вина?
Такумсе покачал головой.
— Мальчику, думаю, еще нельзя, — заметил Наполеон.
— Ему всего десять лет.
— Во Франции это означает, что вино наполовину разбавляется водой. Да, кстати, а что у тебя делает бледнолицый мальчишка? Такумсе, ты что, взялся за похищение детей?
— Этот мальчишка, — сказал Такумсе, — нечто большее, чем кажется.
— Глядя на его набедренную повязку, этого не скажешь. Он понимает по-французски?
— Ни слова, — успокоил Такумсе. — Я пришел, чтобы спросить у тебя… вы дадите нам ружья?
— Нет, — сразу ответил Наполеон.
— Мы не можем идти против пуль со стрелами, — объяснил Такумсе.
— Лафайет запрещает выдавать вам какое-либо огнестрельное оружие. И Париж поддерживает его. Они тебе не доверяют. Боятся, что в один прекрасный день те же самые ружья обратятся против нас.
— Какой тогда прок от всей моей армии?
Наполеон улыбнулся, сделал глоток из бокала.
— Я говорил с некими торговцами из Ирраквы.
— Ирраква — это испражнения больного пса, — сказал Такумсе. — Это жестокие, завистливые твари, они были такими до того, как пришел белый человек, а теперь стали еще хуже.
— Странно. А англичане, такое впечатление, находят их весьма мирным, добродушным племенем. Лафайет так просто восхищается ими. Но главное здесь не это. Они производят ружья. В больших количествах. Дешево. Это не самые
— Ты их купишь нам?
— Нет. Ты их сам купишь.
— У нас нет денег.
— Шкурки, — напомнил Наполеон. — Бобровые шкурки. Ондатровые. Оленьи и бизоньи.
Такумсе покачал головой:
— Мы не можем просить животных умереть, чтобы на их шкуры потом купить оружие.
— Плохо, очень плохо, — искренне огорчился Наполеон. — Ведь у вас, краснокожих, дар к охоте, как мне говорили.
— У настоящих краснокожих. Племя ирраква давно забыло об этом даре. Они слишком долго пользовались машинами белого человека, поэтому теперь, как и бледнолицые, они мертвы земле. Иначе бы они пошли и сами добыли нужные им шкуры.
— Они еще кое-что согласны принять в уплату. Кроме шкурок, — продолжал Наполеон.
— У нас нет ничего такого, что бы было нужно им.
— Железо, — уточнил Наполеон.
— У нас нет железа.
— Разумеется. Но вы знаете, где оно залегает. В верховьях Миззипи и вдоль Мизоты. У восточной оконечности озера Высоководное. Все, что им нужно, это ваше обещание. Вы должны поклясться, что не станете нападать на их лодки, пока они будут перевозить железную руду в Ирракву, и на шахтеров, которые будут добывать железо из-под земли.
— То есть они просят мира в обмен на ружья?
— Да, — кивнул Наполеон.
— А они не боятся, что я обращу эти ружья против них же?
— Они просили, чтобы ты пообещал, что так не поступишь.
Такумсе тщательно взвесил ответ.
— Передай им вот что. Я обещаю, что, если они дадут нам ружья, ни одно из них не обернется против Ирраквы. Все мои воины принесут эту клятву. И мы не станем нападать на их лодки и на их шахтеров, пока те будут разрабатывать землю.
