Но как-то все сложилось лучше, чем она ожидала. Гамбит с поездкой к Антону убедил его куда быстрее, чем она считала возможным.
И она тоже поверила, сама даже не осознавая того, что он тоже ее любит. Как она хотела, чтобы он продолжал жить в своих детях, он теперь хотел, чтобы она была их матерью и растила их, когда его не станет.
Если это и не любовь, то все равно достаточно.
Они поженились в Испании, свидетелями были Антон и его невеста. Оставаться там так долго, как они себе позволили, было опасно, хотя они и старались уменьшить риск, постоянно и неожиданно уезжая и возвращаясь в другой город. Самым любимым из городов была у них Барселона, волшебная страна домов, будто построенных Гауди – или, быть может, возникших из его сна. Они венчались в соборе «Саграда Фамилиа» – одна из немногих работ Гауди, еще сохранившаяся, и название вполне подходило для свадьбы. Конечно, «саграда фамилиа» относится только к святому семейству Иисуса, но так ведь можно назвать и любую семью. К тому же разве дети Петры появятся не от непорочного зачатия?
Медовый месяц, уж какой ни есть, – неделя, проведенная вместе в перелетах по Балеарским островам, в наслаждении Средиземным морем и африканским бризом, – все же оказался на неделю дольше, чем Петра могла рассчитывать. Узнав характер Боба настолько, насколько вообще один человек может знать другого, Петра несколько смущалась перспективы узнать его тело и дать ему узнать свое. Но здесь помог Дарвин, потому что страсть, которая заставляет вид существовать, помогла искупить взаимную неуклюжесть, неумелость, невежество и голод.
Петра уже начала принимать таблетки, регулирующие цикл, и другие таблетки, стимулирующие выработку максимального числа яйдеклеток. Это исключало возможность естественного зачатия ребенка до начала процесса внешнего оплодотворения, но иногда Петре хотелось этого, и дважды ей снилось, как доброжелательный доктор ей говорит: «Извините, но имплантировать эмбрионы невозможно, потому что вы уже беременны».
Однако Петра не поддавалась этим мыслям. Все равно скоро у нее будет его ребенок.
Сейчас они были в Роттердаме и занимались делом. Искали не доброго доктора из ее снов, а массового убийцу, от которого Боб когда-то лишь случайно ускользнул, чтобы он дал им ребенка, который не умрет великаном в двадцать лет.
– Если долго будем ждать, – сказал Боб, – они закроют контору.
– Ну уж нет, – возразила Петра. – Волеску всю ночь будет ждать, чтобы увидеть тебя. Ты – его эксперимент, удавшийся вопреки его трусости.
– Я думал, это была моя удача, а не его.
Петра прижалась к его руке:
– Моя это была удача.
– Твоя? Почему?
– А как же? Ведь это мне достались все призы.
– Сказала бы ты такое в Боевой школе, стала бы посмешищем для ребят всех армий.
– Это потому что армии были составлены из деток, не достигших половой зрелости. Взрослых такие вещи уже не смущают.
– Это не так, – возразил Боб. – Есть лишь короткое окно взросления, когда романтические высказывания кажутся поэзией.
– Такова сила гормонов, что мы, хотя и осознаем биологические причины наших чувств, все равно их испытываем.
– Пошли внутрь, – сказал Боб. – Поимеем несколько новых ощущений.
Она поцеловала его:
– Пошли внутрь делать ребенка!
– Пытаться, – поправил ее Боб. – Потому что я не дам тебе завести ребенка, у которого будет активирован ключ Антона.
– Знаю.
– И ты мне обещаешь, что эмбрионы с ключом Антона будут уничтожены.
– Конечно.
Это его успокоило, хотя он наверняка заметил, что прямо она этих слов не сказала. Может быть, поэтому он все время об этом спрашивал.
– Ладно тогда, – сказал он.
– Ладно тогда, – отозвалась она. – Пойдем посмотрим на этого убийцу младенцев?
– Я только думаю, может, его не стоит так называть в лицо?
– С каких это пор ты заботишься о хороших манерах?
Волеску оказался именно таким мерзким типом, как и ожидала Петра. Весь такой деловой, играющий роль Большого Ученого, но Петра знала, что за этой маской. Она видела, как он не может оторвать глаз от Боба, видела, как он мысленно его измеряет. Ей хотелось вставить пару едких замечаний насчет того, как тюрьма исправляет людей, правда, немного лишнего веса, надо бы ходить побольше… но этот человек должен был выбрать им младенца, и незачем было его против себя настраивать.
– Я не мог поверить, что мне предстоит встреча с вами, – говорил Волеску. – От той монахини, что меня навещала, я узнал, что вы живы, и обрадовался. Тогда я уже был в тюрьме – а ведь именно чтобы туда не попасть, я пытался уничтожить улики. Так что смысла не было их уничтожать. И я жалел, что это сделал. Тут она появляется и говорит мне, что одного я потерял живым. Тут мне забрезжил луч надежды во тьме отчаяния. А теперь вы здесь.
