– Можно и так, – ответил он.
– Тогда как насчет пары священников? Мы уже выяснили, что их поведение выглядит попыткой кого-то прикрыть. Так, может. – кого-то из их числа?
– Ах ты ж… – вырвалось у Люциуса. – Кого-то вроде того преподобного из Солт-Лейк-Сити, Джон?
– Именно, – ответил я. – Святой отец идет вразнос. Начинает вести другую, тайную жизнь. Представьте, что его настоятели как-то об этом прознают, но почему-то не могут его найти – может, он от них скрывается. Назревает повод для внушительного скандала. А учитывая, какую роль играют в жизни нашего города обе церкви, католическая и епископальная, вожди обоих конфессий могут легко убедить не только мэра, но и богатейших людей города помочь им в сокрытии таких деяний. Пока не разберутся с ними без огласки. – Я откинулся на спинку стула, гордясь своим вкладом, но ожидая, что скажет Крайцлер, не без трепета. Затянувшееся молчание вряд ли могло быть хорошим признаком, и я нервно добавил: – Это всего лишь предположение.
– Это чертовски правильное предположение! – внезапно объявил Маркус, с воодушевлением обрушив на стол карандаш, будто молоток судьи.
– И это может многое связать воедино, – добавила Сара. Крайцлер наконец отреагировал – медленным кивком.
– Может, – сказал он и вывел в центре доски НЕИЗВЕСТНЫЙ СВЯЩЕННИК? – Фрагменты прошлого, равно как и черты характера, выведенные нами, вполне могут подойти человеку в сутане… впрочем, как и любому другому. А сан предполагает симпатичную альтернативу религиозной мании. Может, так выражаются его личные конфликты – по графику, для него естественному и даже удобному. Более пристальное внимание к той паре священников, несомненно, прольет свет на искомый объект. – Крайцлер повернулся к нам. – И этим…
– Знаю, знаю, – поднял руку я. – Немедленно займутся детектив-сержанты и я.
– Как приятно, когда тебя понимают с полуслова, – хмыкнул Крайцлер.
Пока мы с Маркусом бегло обсуждали план совместных действий на ближайшие дни, Люциус вернулся к изучению письма.
– А следующая строка, – объявил он, – похоже, возвращает нас к садизму. Он решает выждать и встречает мальчика еще несколько раз перед тем, как убить его. Здесь снова очевидна игра, хотя он заранее предрешил ее конец. Для него это спорт, садистская охота.
– Да, боюсь, ничего нового в этой фразе для нас нет. Пока мы не дойдем до конца. – Крайцлер застучал мелком по доске. – «Это место» – единственное словосочетание, помимо «лжи», удостоившееся заглавных букв.
– Снова ненависть, – высказалась Сара. – Или непосредственно к «Парез-Холлу», или же к поведению, являющемуся для этого места нормой.
– Возможно, и к тому и к другому, – сказал Маркус. – Как бы там ни было, клиентура у этого заведения особенная: мужчины, тяготеющие к мальчикам, переодетым женщинами.
Крайцлер тем временем все постукивал мелком по квадратику ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО.
– Мы вернулись к корню проблемы, – сказал он. – Это не мужчина, который ненавидит детей вообще либо содомитов вообще. Это даже не мужчина, который ненавидит мальчиков-проституток, переодетых женщинами. Это мужчина, весьма привередливый в своих вкусах.
– Но вы по-прежнему считаете его содомитом, доктор? – спросила Сара.
– Лишь в том же смысле, в каком Лондонский Потрошитель может считаться бабником, – ответил Крайцлер. – Учитывая, что его жертвами были женщины. Это почти не важно, и письмо тому подтверждение. Он может быть содомитом, он может быть даже педофилом, но господствующее извращение у него – садизм, а насилие – куда более вероятная форма его интимных отношений с жертвой, нежели сексуальное или же любовное влечение. Он может не ощущать границы между сексом и насилием. И любые признаки наступающего полового возбуждения в его случае наверняка быстро перерастают в насилие. Такой шаблон, я уверен, установился сформировавшим его опытом. Антагонистом в этих начальных эпизодах, несомненно, являлся мужчина – вот что играет гораздо большую роль, нежели истинное мужеложство, когда он выбирает себе жертв.
– А мужчина ли совершал с ним эти акты в самом начале, – спросил Люциус, – или другой мальчишка?
Крайцлер смог лишь пожать плечами:
– Трудный вопрос. Но нам известно, что некоторые мальчики вызывают в убийце настолько глубокую ярость, что он строит на этой ярости всю свою жизнь. Какие именно мальчики? Об этом нам уже поведал Мур – наглые и лживые. Все равно, таковы они в глазах убийцы или же в реальности.
– «Смачный», – сказала Сара, кивая на письмо.
– Да, – согласился Крайцлер. – Здесь мы угадали. И следом предположили, что он избрал насилие как форму высвобождения гнева, переняв это у своих близких, скорее всего – у жестокого отца, чьи действия никогда не обсуждались и оставались безнаказанными. В чем причина этого первоначального насилия, как его понимал убийца? Мы обсуждали и это.
– Стоп, – сказала Сара, вдруг что-то осознав, и посмотрела на Крайцлера. – Мы описали полный круг, не так ли, доктор?
– В самом деле, – ответил Крайцлер, проводя через всю доску длинную черту – от примет убийцы до характерных черт его жертв. – Не важно, был ли наш человек в юности лжецом, не по годам половозрелым или же настолько неуправляемым, что нуждался не только в порке, но и в постоянном запугивании, – в основе своей он был
Вот это, как говорится, мысль… Если, совершая убийства, наш человек не просто пытался уничтожить невыносимые для него элементы окружающего мира, но еше и старался избавиться от таких же элементов в себе самом, Крайцлер был абсолютно прав: убийца должен вступить в новую фазу – саморазрушения. И в таком свете она казалась неизбежной.
