наше. И если нарушу я словом, делом или тайной мыслью закон дружбы и труда, то не будет мне места за этим столом изобилия, и да минует меня круговая чаша!
— Ура! — рявкнули гидраэровцы и, рассаживаясь, запели свою песенку, давно уже сочиненную сообща для подобных случаев:
Баграш, величественно орудуя половником, накладывал на тарелки винегрет. Ребята пели, раскачиваясь на стульях:
Антон смотрел на поющих, то широко улыбаясь, то вдруг очень серьезно, не зная, как полагается держаться в таких случаях. Он был и сконфужен и польщен, Баграш дирижировал половником.
В двенадцать часов все разошлись.
Фома Русёлкин и Бухвостов жили в одной комнате. Как всегда, перед сном они искали тему для спора. Сегодня эта тема легко нашлась.
— Ну и малый этот Антон… — начал Фома.
— По виду ничего еще нельзя сказать, — тотчас возразил Бухвостов.
— Нет, это сразу видно.
— Поглядим, тогда будет видно.
— В тебе чутья нет, Коля.
— Во мне чутья нет?.. Поздравляю!
Спор был на мази.
Баграш уже собирался спать и сидел без кителя. Он читал принесенную ему из библиотеки Карасиком книгу. Вдруг к нему постучалась Настя.
Баграш накинул китель. Настя вошла и села.
— Ну, что скажешь, Настюшка?
— Ничего, так просто, поболтать зашла.
Баграш внимательно посмотрел на нее. Он видел, что Насте хочется о чем-то потолковать с ним.
— Ну, а конкретно? — спросил он.
— Да так, вот насчет новой машины. Мне кажется, мы слишком высоко редан закатили.
— Слушай, Настюшка, не виляй! — сказал Баграш. — Редан тут ни при чем. Ты что, о Кандидове хочешь мне сказать?
Настя вдруг покраснела.
— Ну, ну, — сказал Баграш, подбадривая.
— Ты знаешь, Баграш, — заговорила Настя, — о нем я тоже хотела сказать. Странное какое-то впечатление. Видно, что очень наш, но какой-то необыкновенный, я, по крайней мере, таких еще не видала. Я сама не знаю…
Баграш лукаво посмотрел на Настю.
— Ну вот, я так и знала, — раздосадовалась Настя, — обязательно у вас у всех такие мысли!
— Да что тут плохого? — забасил Баграш. — Парень действительно выдающийся, по-моему. Присмотрись. Вольница немножко, так? Ну, да мы его приберем к рукам, а так, что ж, очень славный малый. Карась мне его биографию рассказывал, прямо героика. И нос на месте, не то, что у других, — добавил он, усмехнувшись, и потрогал свой расплющенный нос. — Иди-ка спать, Настюшка, пора.
Карасику комната его показалась в этот вечер необыкновенно тесной. Она была готова треснуть по углам. Пристанской голос Антона, его плечи, размах его рук, высота его роста едва вмещались в ней. Полураздетый, Антон стоял у зеркала. Он поглаживал выпуклую свою грудь, мял бицепсы:
— Здоровый я, Карасик! Ох, здоров, как бугай! Чего это у меня там на спине? Не чирий?
— Да нет там у тебя ничего, натерто немножко. Ложись. Хватит любоваться.
Карасик уже лежал. Репродуктор на столе выволакивал из шорохов и тресков далекую мечтательную мелодию. Антон лег.
— Где у тебя свет тушить?
— Там, у дверей.
Антон босыми ногами зашлепал к дверям, повернул выключатель, плюхнулся в постель. Постель затрещала. Оба закурили, хотя по уставу коммуны запрещалось курить перед сном в комнате. В темноте попыхивали папироски да слабенько светилась контрольная лампочка приемника. И друзья говорили вполголоса, как говорят ночью друзья.
— Ну как, Женюрка, жизнь двигается?
— Хорошо, Тоша… А вот теперь и ты еще… Совсем здорово.
— Я вижу, ты у них авторитет тут.
— Да уж ты смотри, Антон, не подводи. У нас ведь с разбором принимают.
