– Да, господин педоном.
– Знаю его. Лизоблюд и размазня. Ты, похоже, уродился в папочку…
Критий молчал, жалея, что не может провалиться сквозь землю.
– А насчет справедливости… Запомни одну вещь, малыш. Твой непутевый папаша не сможет сказать тебе этого, – Пакид нравоучительно поднял палец, украшенный длинным желтым ногтем. – Несправедливость перенести сравнительно легко, страшна истинная справедливость. Ты меня понял, «волчонок»?
– Да, господин педоном, – поник Критий. Он понял лишь то, что ему отказано.
– Встать в строй! – рявкнул Пакид, теряя к мальчишке интерес. – Еще вопросы?
Ответом было угрюмое общее молчание.
– Приступайте. Первым пусть будет…
Выпуклые глаза педонома пробежали по стоявшей посреди плаца шеренге декады, пытливо, издевательски ища первую жертву. Разумеется, опытный взгляд истязателя мгновенно выявил слабейшего.
– Еврипил!
Мыш дернулся, словно его уже стегнули плетью, сделал шаг вперед, оглянулся на друзей. Затем понуро поплелся к «печке», стягивая на ходу хитон. Его явственно колотило, не то от холода, не то от страха. Критий почувствовал такую жалость к щуплому парнишке, что едва не закричал в голос. Разумеется, Мышу бы это не помогло, скорее наоборот.
Педоном, отдав распоряжение, уселся на деревянный раскладной стул, намереваясь насладиться представлением сполна. Рослые экзекуторы встали по обе стороны скамьи наказаний, размотали зловещие хвосты бичей. Еврипил медленно лег на «печку». Без одежды он казался совсем юным, его тонкое тело словно потерялось на широком каменном ложе скамьи, видевшем страдания не одного поколения учеников.
По обычаю, заиграл флейтист, сидевший неподалеку от постеленных на землю матерчатых покрывал. Воспитанники агелы называли их запросто «саванами». После экзекуции на этих покрывалах наказанных перенесут в казарму, потому что передвигаться самостоятельно они будут не в состоянии. Критий молил богов, чтобы как можно скорее оказаться лежащим на этом куске холста, чтобы все уже было позади. Ожидание рвало нервы как ржавая пила…
Бич взвизгнул поросенком, разорвав воздух, и через мгновенье со звуком, похожим на громкий хлопок в ладоши, врезался в дохлую спину Мыша. Первый же удар рассек кожу, прочертил мгновенно вспухшую малиновым поперечную борозду. Еврипил дернулся, вцепился ногтями в камень, до крови закусил губу, чтобы сдержать рванувшийся из горла вопль. Критий зажмурился: он понял, что товарищ не выдержит порки, закричит. Второй хлопок, хлесткий, будто пощечина, третий… Критий внутренне вздрагивал, как будто жесткие щупальца бичей хлестали его самого.
После четвертого удара Мыш взвыл – коротко, отчаянно. Критию еще не приходилось слышать столько муки в человеческом голосе.
– Тьфу! – брезгливо скривился Пакид. – И этот размазня. Что за декада? Эй, вы там, не жалеть эту бабу! Бей!!!
Рыбьи глаза педонома живо следили за экзекуцией, подмечая каждый извив хлыста, каждую судорогу тщедушного тела. На желтых щеках начальника школы проступил розовый румянец, кадык ходил ходуном, а острый, словно змеиный, язык то и дело облизывал тонкие бесцветные губы.
Взвизг – шлепок – вскрик. Семь. Взвизг – шлепок – вскрик. Восемь!
– Пес!!! – услышал Критий яростный шепот, бросил взгляд вправо. Орест стоял со сжатыми кулаками, и с почерневшим от бешенства лицом сверлил педонома взглядом, являя собой удивительно точную уменьшенную копию старшего брата.
Девять.
Руки Еврипила, сжатые в замок, сотрясала крупная дрожь. Лица друга Критий не видел, потому что Мыш лежал ничком, и только полоска лба виднелась таким же багровым лоскутом, как и поверхность вспаханной бичами спины.
Десять.
После этого удара Мыш закричал уже в голос, не сдерживаясь, страшно и надрывно. Поднял на миг залитое слезами лицо, и тут же уронил его обратно.
И больше не издал ни звука. Одиннадцатый и двенадцатый удар сопровождались жуткой тишиной, резавшей слух почище криков. Один из экзекуторов неуверенно повернул голову к педоному, но тот махнул рукой.
– Продолжать. Слизняк потерял сознание, но это неважно. Приговор должен быть исполнен.
Бесчувственное тело безропотно приняло последние три удара. Ирен Клеобул сделал знак, и двое мальчишек подошли к «печке», чтобы освободить ее для следующей жертвы. Осторожно, не касаясь изрубленной алыми полосами спины, они сдвинули Еврипила на край скамьи. Один из «волчат» поднял голову, оторопело посмотрел на ирена, не смея заговорить в присутствии педонома. Клеобул понял, резво подскочил, протянул руку и пощупал шею лежащего без движения мальчишки.
– Следующий! – раздраженно бросил Пакид. – Какого беса вы возитесь? В чем дело?
– Он умер, господин педоном, – в ровном голосе Клеобула что-то скрежетнуло.
– Ну и что? – румянец, покрывавший щеки педонома, пошел пятнами. – Дохляки в лакедемонском войске без надобности. Раньше таких в младенчестве бросали в Эврот, а сейчас, смотри-ка, еще и в агелу берут. Я сказал – следующий! Биант!
Клеобул, поспешно опустив нехорошо блеснувшие глаза, резким жестом приказал подчиненным положить мертвого «волчонка» на один их десяти холстяных прямоугольников. К экзекуционной скамье вышел Биант. Его лицо утратило выражение тупости, сменившись серой маской едва сдерживаемого
