полосе.
Как и большинство других машин, «спеар», фыркнув, рванула с места и выбросила языки пламени.
– Так надо, Джон? – повернулась Лили к советнику Грегга – худощавому бородатому человеку со своеобразным акцентом.
– Да! Не волнуйтесь, все идет отлично, гораздо лучше, чем во время предварительных испытаний. – Он провел ее в стеклянную кабинку, расположенную выше, над зрителями, здесь гул толпы не был так слышен. – На этот раз нам действительно не о чем будет беспокоиться.
Лили не понимала, какое вообще беспокойство может быть с такой дорогой машиной, вокруг которой к тому же в течение нескольких недель трудилась команда из шестнадцати механиков, устраняя малейшую неисправность. Она не любила задавать лишних вопросов Греггу, боясь показаться смешной, но с этим великаном-викингом не чувствовала смущения. И поэтому спросила:
– А почему с этими машинами так часто что-то случается?
Джон постарался облечь объяснение в слова, доступные даже женщине:
– Гоночная машина – чрезвычайно сложный, прихотливый механизм. Она всегда действует на абсолютном пределе своих возможностей. Проблемы возникают чаще всего из-за перегрева, нарушения микропроцессов подачи топлива. Тут «выстреливает» любая оплошность. – На минуту он замолчал, глядя, как «ланча», исторгая клубы дыма, пронеслась мимо. – Эта машина, – кивнул он в ее сторону, – пришла на старт в идеальной готовности. Но, как лошадь на ипподроме, она предназначена прежде всего для состязаний. Из нее выжимают максимальную скорость, все, на что она способна! И тут возникают проблемы.
Когда мимо них пролетел лидирующий автомобиль, Лили задала наконец вопрос, который не решалась задать все предыдущие недели:
– Что означает быть хорошим гонщиком, Джон?
– Молниеносная, как у тигра, реакция, концентрация и способность стопроцентно контролировать ситуацию. Конечно, эта игра для юных. К тридцати вести ее становится все труднее. Хотя тут необходимы и трезвый расчет, и железные нервы зрелого человека. Когда эти ребята несутся по треку, голова их работает, как компьютер, а тело ощущает малейшее изменение скорости. Ну и конечно, они пытаются перекрыть своей амплитудой поле, не пропустить никого вперед к финишной черте.
– И выигрывает самый рисковый?
– Хороший водитель никогда не пойдет на неоправданный риск. Они же не мальчишки, а хладнокровные профессионалы, умеющие отнестись к опасности со всем пиететом. Нет, они не глупят.
Он протянул Лили два черных наушника, защищающих от шума, и они вернулись на место, где Лили провела еще два с половиной часа среди запаха гари и выхлопных газов. Слова комментатора заглушались ревом мчащихся мимо трибуны машин. Казалось, от шума негде укрыться, вакханалия звуков проникала во все щели – так, как если бы на дискотеке вдруг начали стрельбу из автомата.
– Грегг только что побил рекорд скорости для машин, впервые участвующих в гонках! – прокричал Джон на ухо Лили. Она почувствовала, как головная боль стала потихоньку отпускать. Оставались последние полчаса гонок.
Неожиданно команда механиков «спеар», подхватив инструменты, начала напряженно вглядываться влево. Через несколько мгновений оттуда показалась машина Грегга и, вплотную подъехав к линии, отделявшей трибуны, остановилась.
Механики сгрудились возле кузова автомобиля, дверь кабины водителя распахнулась, и оттуда показался Грегг. На лице его было написано отчаяние. Десятью минутами позже он заметил Лили и, попытавшись скрыть напряжение, махнул ей рукой.
– Чертова коробка передач взорвалась, – промычал он. Но тут же между ним и Лили вырос телерепортер с микрофоном в руке.
– Итак, следующий этап в Ле-Ман, Грегг?
– Да, это моя мечта.
– А что вы делаете сегодня вечером? Говорят, Лили готовит для вашей команды банкет, и это будет ее сюрпризом?
– Если так, то ты испортил сюрприз, приятель.
– Не понимаю, зачем мы пришли, Энджелфейс, тем более что нас никто не звал! – Мэгги оглядела шумное сборище. Вся команда, умытая, чисто выбритая, была одета в джинсы от Армани и голубые шелковые рубашки от Черутти. «Тут нам нечего делать», – решила Мэгги, бегло оглядывая диспозицию и бросив торжествующий взгляд на свой белый атласный комбинезон, с обеих сторон которого шел широкий, обнажающий плоть и скрепленный шнуровкой разрез.
Мэгги притопнула серебряным каблучком ковбойских туфель.
– Я не знаю никого из этих ребят, Энджелфейс, и ты тоже. Пошли отсюда, я чувствую себя неуютно. Ты же не собираешься здесь петь.
Она начала уже было протискиваться к выходу, но Энджелфейс Харрис схватил ее за плечо.
– Нет уж, постой. Я хочу, чтобы моя старушка торчала рядом со мной, даже если я незваный гость на этом празднике жизни.
Мэгги внимательно посмотрела на мужа. Его подтянутое, с высокими скулами лицо было точно таким, каким должно быть лицо рокера шестидесятых. Энджелфейс был жесток, как мог быть жесток только рокер, десятилетиями колесивший по стране. Все это вихрем пронеслось в голове у Мэгги, пока знаменитые голубые глаза сверлили ее насквозь. Его голос – притворно мягкий, она знала это – произнес:
– Заткнись, дорогая, и развлекайся.
– Убери руки! – Мэгги окинула взглядом комнату и решила все-таки не устраивать сцены: слишком рано и слишком людно. К тому же, хоть он и ублюдок, и явно перебирает, но все же Энджелфейс Харрис – самый красивый мужчина в этой комнате. Черный кожаный костюм Энджелфейса сидел на нем как влитой, чуть-
