Путешествие вокруг света

суть преступники; но если бы они и были таковыми, то верно уже прежде сего наказаны. Никакой закон не налагает на преступника вторичного наказания, кольми же паче жесточайшего нежели первое. Положим, что каждой промышленик есть злодей, и что благосостояние Сибири требует, чтобы она была освобождена от сих вредных людей, как то утверждают некоторые, в таком случае да позволено будет спросить: не бесчеловечно ли допускать, чтоб сии злодеи угнетали и мучили невинных Американцев и Островитян, и без того уже всего лишившихся? Всякой промышленик, хотя сам совершенный раб прикащика Компании, может тиранить природного Американца и Островитянина, без малейшего за то взыскания. Итак, ежели справедливо, что из Сибири одни только преступники в промышленики Компании вступают, то при настоящем малолюдстве сего края, не спасительно ли для Островитян и Американцев, да и не полезно ли для самой Компании было бы, если бы запретить ей отправлять промышлеников на острова и в Америку из Охотска? Если установится судоходство между портами Балтийского моря, и Камчаткою и нашею Америкою, польза чего, кажется, первым опытом уже довольно доказана, тогда выгоднее бы было посылать промышлеников на Кадьяк из Балтийских портов. Сии люди могли бы в продолжении мореплавания сделаться искусными Матросами; они должны быть избраны из людей лучшего поведения, в случае ж примеченных во время кампании в некоторых из них худых свойств, Начальник судна мог бы таковых привозить обратно, дабы там не оставались люди развратных нравов. Выслужившим урочные годы промышленикам должно быть позволено возврататься на сих судах в Россию, с приобретенным ими имуществом. Ныне встречают они различные в том препятствия; ежели они и возвратятся в Охотск, то нередко лишаются там всего ими приобретенного; ибо не могши выехать оттуда, не окончив щетов своих с прикащиками Компании, они от праздности начинают там мотать, находя к тому тем более удобности, что купцы им верят в долг на щет денег, которые они должны получить, и таким образом случается, что некоторые из них при конце ращетов не только ничего не получают, но еще остаются должными. От сего произходит, что сии бедные люди, если и помышляли по многолетнем своем странствовании возвратиться на родину с малым имуществом, с трудом и горем приобретенным, чтобы провести остаток жизни в покое со своими родственниками, должны по сделании новых долгов, опять вступит в службу Компании. Но если бы они могли возвращаться прямо в Петербург, тогда не только скорее совершили бы свой путь, но и требования их были бы удовлетворены немедленно, и чрез то приохотили бы и других вступать в службу Компании.

Матрос, или так называемый промышленик, находящийся в услужении Компании, ведет, как уже сказано, жизнь крайне бедственную. Он терпит нужду в платье, белье, во всех потребностях и в необходимых средствах к сохранению здоровья. Трудно и самому здоровому человеку перенести таковые во всем недостатки в толь суровом и туманном климате. Весьма часто даже и воды не достает. Водяные бочки скрепляются вообще деревянными обручами, а потому не долго держатся и не редко вытекают; сверх сего и количество оных бывает так мало, что если случится плавание хотя несколько продолжительнее, нежели предполагали, тогда претерпевают наконец крайнюю в воде нужду. При нас пришло в Петропавловской порт малое Компанейское судно из Уналашки. Оно было в пути пять недель, и в последние дни не имело воды почти вовсе; в одной только бочке осталось на два дюйма, как там говорят, что составляло не более 10 или 12 кружек.

Промышленики ведут такую бедную жизнь не на судах только; на берегу положение их не менее жалостно. По недостатку строений, они по, большей части живут в юртах т. е. в подземельных, весьма вредных жилищах, и терпят такой же недостаток в здоровой пище, как и на море. Даже соли, сей необходимейшей приправы яств наших, часто у них не бывает. Хлеб хотя им и дается, но, по трудному доставлению оного, в весьма малом количестве; в одном только горячем вине не имеют они недостатка, от чего и произходит, что люди сии во все время бытности своей на берегу предаются вообще пьянству. Сколь вредна им сия неумеренность на берегу, столь же пагубно для их здоровья то, что на море не дают им вовсе вина. На берегу им позволяют пить в долг сколько хотят, а тем для промышленников труднее освободитъся от тягостных своих обязанностей. Я не понимаю, для чего не позволяют продавать вина промышленникам в море. Начальник судна мог бы только определить количество ежедневное для каждого, и тогда очевидно была бы обоюдная польза. Неумеренное употребление крепкого напитка на берегу в продолжение девятимесячной зимы, праздной образ жизни, чрезмерно худое житье в юртах, и нездоровая пища, раждают цынготную болезнь, которая разрушает здоровье и в самом крепком теле. По возвращении нашем из Японии, нашли мы из числа пятерых промышленников, привезенных нами в Камчатку из Кронштата, одного только здорового; прочие же четыре страдали цынгою в высочайшей степени. Во время трудного десяти-месячного нашего плавания здоровье их сохранилось совершенно, но в Петропавловске, не взирая на трезвость их жизни, не могли они спастися от сей жестокой болезни, и видя Матросов Надежды в лучшем здоровьи, раскаивались в своем предприятии. Каждой из них желал сердечно возвратиться опять в Россию. Если зима столь тягостна и жестока в Камчатке, то чего же ожидать можно на Уналашке, Кадьяке и Ситке, где климат, жилища и жизненные потребности еще хуже.

Лейтенанты Хвостов и Давыдов готовились к отходу в Кадьяк на Компанейском судне Марии, для принятия там начальства над двумя новопостроенными судами. Сии искусные Офицеры нашего флота суть первые, которых приняла Компания в 1809 году. Начальное их плавание было на Кадьяк из Охотска. Они вышед из последних днях Августа и не заходив никуда, пришли в назначенное им место Ноября 14 го. Столь поспешное окончание сего плавания было там нечто неслыханное; ибо до того употребляли на оное всегда два или три года. В следующее потом лето возвратились они в Охотск обратно, равномерно нигде не останавливаясь, и привезли груз, которой ценили в два миллиона рублей. После сего отправились они немедленно в С. Пешербург, где пробыв два месяца, возвратились опять в Охотск, а оттуда вторично в Кадьяк, но принуждены были зайти в Камчатку, и препроводить там зиму. Теперь приготовились они к отплытию в назначенное свое место.

Г. Камергер Резанов, оставя Надежду, перешел на судно Марию с намерением побывать на Кадьяке. Естествоиспытатель Лангсдорф, согласившийся сопровождать его, также оставил Надежду.

Июня 16 го пошли мы в губу Авачинскую, чтобы запастись там водою и дровами с лучшею удобностию, нежели в Петропавловском порте.

Июля 21 го были совсем готовы к выходу в море; но при осмотре оказалось, что камбуз или корабельной котел требовал починки, для которой следовало послать оной на берег. О непредвиденной таковой потере времени сожалел я однако мало, потому что многие обстоятельства заставляли обождать Губернатора, поспешавшего к нам из Нижнекамчатска.

Июня 23 го возвратился посланный к нему курьер обратно с известием, что Губернатор прибудет в Петропавловск в следующий день непременно; итак я решился его дождаться.

Июня 24 го ночью пошло судно Мария с Камергером Резановым в море: ветр ему благоприятствовал, и 25 го дня поутру в 6 часов, оно уже вышло из залива.

Июня 30 го в 3 часа по полуночи сделался ветр благополучной; я приказал сняться с якоря, ибо мне казалось прибытие Губернатора, промедлившего пять дней уже сверх назначенного им к приезду сроку, сумнительным; сверх сего я не хотел упустить лучшего времени года к дальнейшему описанию берегов Сахалина; но в 5 часов ветр переменился и принудил нас бросить якорь против залива Раковин.

Июль. 1

Июля 1 го в 10 часов по полудни отошел ветр, дувший чрез все сии дни от S. Мы тотчас начали сниматься с якоря, но едва отдали марсели, то ветр опять сделался южный. Сколь ни досадно было для нас сие обстоятельство, однакож оно случилось к нашему удовольствию; ибо в 3 часа по полудни получили мы известие о прибытии Губернатора. Я поспешил немедленно в город, и по свидании с ним услышал, что весеннее полноводие и быстрота рек задержали его сверх чаяния, и что он не надеялся уже застать нас. Путь его от Нижнекамчатска сопряжен был с чрезвычайными трудностями и очевидною опасностию. Нижнекамчатск отстоит от Петропавловска почти на 700 верст. Большую часть сего расстояния т. е. до Верхнекамчатска должно переехать по реке Камчатке в самой худой лодке, в которой надобно плыть вверх по крайней мере десятеро суток. Проезжий лежит во все сие время протянувшись в лодке, а Камчадалы, сменяющиеся в каждом остроге, толкают ее шестами день и ночь близ берега. Если бы езда сия совершалась в удобном покрытом судне, в коем, кроме просторной каюты было бы место для запасу всякого рода и кухня, как то делают в Японии, Китае, Суринаме и во многих землях Европейских, тогда бы проезжие, в вознаграждение за претерпеваемую ими десятидневную скуку, имели по крайней мере некоторый покой; но в плавание по Камчатке, сверх неприятного долговременного положения в лодке проезжого, каждое мгновение, а особливо ночью, угрожается он опасностью; ибо лодка весьма легко может быть опрокинута, или сильным порывом ветра, или несоблюдением равновесия, или ударением оной о плавающие в реке во многом количестве пни и колоды. Такое нещастие приключилось действительно с Г. Губернатором на обратном пути его. Одна только любовь к нему бывшего с ним чело-века, жертвовавшего явно своею жизнию, спасла его от смерти.

Надобно иметь рвение к общему благу и деятельность Г-на Кошелева, чтоб часто предпринимать таковое путешествие. Он возвратился недавно из Ижигинска, которой отстоит от Нижнекамчатска на 1500 верст. Сей путь совершил он на собаках, хотя и поспешно, однако с таковыми же великими трудностями и опасностями, как и водою. Он посещал сию отдаленную страну своей области для прекращения раздора между Россиянами и Чукчами, из коих первые подали к тому причину. Чукчи одни из всех населяющих северовосточный край Сибири народов, которые хотя и признают над собою верховную власть России, но поныне еще не вовсе покоряются. Они просили Губернатора посетить их, для принесения ему жалоб своих лично. Он обещался исполнить их прозьбу зимою; для чего и собрались благовременно многие из их старшин в Каменном, местечке, лежащем в 400 х верстах от Ижигинска, чрез которое Губернатору проезжать надлежало и где бывает мена или торговля между Чукчами, Коряками и Россиянами. Он нам расказывал со всяким чистосердечием, и не имея нималейшего намерения себя выхвалить, о свидании своем с старшинами сего воинственного народа.

Чегро-Тума верховная Глава всего Чукцкого народа с двадцатью подчиненными ему старшинами и со знатным числом Чукчей ожидал и встретил Губернатора в Каменном. Он переговаривал с ним лично. В краткой речи, говоренной им с великою благопристойностию и важностию, представил он Губернатору о всех претерпенных Чукчами угнетениях, которые принудили их прибегнуть к жалобе. Он просил весьма убедительно Губернатора не отказать им в своем покровительстве, которое может питать их единственною надеждою к продолжению дружеского сношения между Россиянами и Чукчами, присовокупив к тому; 'что все, что побудило нас собраться в Каменном, состоит единственно в том, чтоб испросить у Тебя быть нашим защитником. Мы слышали, говорил он, о твоей строгости, но слышали и о любви твоей в справедливости. Твоя добрая слава привлекла нас пред лице твое. Два года ожидали мы тебя с нетерпением. Наконец ты пред нами. Мы видим только тебя и предчувствуем, что не откажешь нам в справедливости.' Чукчи жаловались более всего на некоторых промышленников Американской Компании, которые всеми образами раздражали их, а больше обманами в мене товаров, и на некоторых чиновников Ижигинской округи.

'Нам не трудно было, продолжал старец Тума, отмстить обиду свою убиением оскорбивших нас Россиян; но мы не хотим расторгнуть дружеской связи с Россиею, и желали лучше терпеть, и ожидать твоего правосудия, о коем столь много нам расказывали.' Губернатор, по точном исследовании, дела, нашел жалобы Чукчей основательными и сделал им совершенное удовлетворение. Тогда пришел Чегро-Тума с подчиненными ему старшинами опять к Губернатору, и по изъявлении глубочайшей благодарности, просил его принять несколько дорогих мехов в подарок. Губернатор выслушал их с великим удовольствием, но подарков не принял, кроме бездельицы, которую он наконец взял, чтоб не огорчить достойного Туму. Он одарил напротив того сам Чукчей горячим вином, холстиною, сукном и другими вещами, которые частию привез для того с собою, а частию купил на месте. Такой поступок, свойственный Г. Кошелеву, удивил Чукчей несказанно. 'Каждый Россиянин, сказал достойный Тума, исполненный удивлением, наипаче же имеющий хотя малое начальство, думает быть в праве требовать от нас подарки, и при малейшем в том сопротивлении нас обижает, и не редко даже грабит; но ты верховный повелитель во всей обширной сей стране, не только не приемлешь из приносимого тебе с желанием от всего сердца благодарными Чукчами ни малейшего дара, но и одаряешь их еще драгоценнейшими вещами. Мы сего никогда не видывали, никогда даже и не слыхивали.' потом вынул Тума из ножен кинжал с концем преломленным: 'Смотри великий Генерал, продолжал он: вот сей самый кинжал обещался я покойному своему дяде, (коему следовал Тума преемником в верховной власти над Чукчами) не изощрять никогда против Россиян. Здесь торжественно повторяю мое обещание и говорю: что конец кинжала сего не будет во всю жизнь Тумы изощрен против твоих соотечественников. Объяви о сем своему ИМПЕРАТОРУ.'

Губернатор, во время пребывания своего в Каменном пригласил однажды Чегро-Туму к своему обеду. Тума отговаривался сначала от сего приглашения, и отвечал, что сия честь для него слишком велика. Генерал, сказал он, есть человек знатный; как могу я обедать с ним вместе, а особливо будучи не Христианином? Его единоверцы соотечественники презирают того, кто не носит креста, как знака Христианина. Генерал отвечал на то, что рад будет сердечно обедать за одним столом с верховною Главою храброго народа Чукчей.

При прощании с Губернатором все Чукчи просили его, усердно посетить их еще будущею зимою; но когда он представил им невозможность исполнить их прозьбу, тогда начали они просить его, прислать к ним вместо себя своего брата, которой, говорили они, должен быть верно такой же, как и ты, доброй. Чукчи не обманывались в том ни мало. Сей любви достойный Офицер, бывший с нами в Японии, как уже прежде упомянуто, одарен всеми теми качествами, которые к брату его привлекли всеобщую любовь и почтение в сей обширной области им управляемой.[155]

3–4