— Я такой не знаю. Тому, кто покидает Виш-Тон-Виш ради городов в низовье реки, изголовьем послужит земля либо придется скакать без передышки, пока животное в состоянии его нести.
— Мы, по правде говоря, испытали это на себе по пути сюда. Ты полагаешь, друг, что дикари сейчас на отдыхе и ждут наступающей четверти луны?
— По моему разумению, раньше они не появятся, — заявил Ибен Дадли, постаравшись тщательно скрыть всякое обоснование своего мнения, если таковое у него было, в глубине своих мыслей.
— И в какое же время суток обычно предпочитают садиться в седло, если дела призывают кого-то в низовые поселения?
— Мне нравится эта ночь, — сказал солдат, оглядываясь вокруг с видом человека, внезапно пораженного многообещающей картиной погоды. — Тьма больше не висит над лесом, и, похоже, сейчас подходящий момент подвести к завершению дело, ради которого нас прислали.
Сказав это и, видимо, полагая, что в достаточной степени утаил мотивы своего решения, назойливый драгун с видом невозмутимого и ко всему привычного солдата двинулся к домам, делая в то же время знаки приблизиться одному из спутников, следившему за ним на расстоянии.
— Теперь ты веришь, глупый Дадли, что четырех пальцев твоей неуклюжей руки сполна хватает, чтобы посчитать все то, что ты называешь моими разговорами наедине? — сказала Фейс, когда решила, что ничье ухо, кроме того, к кому она обращается, не может уловить ее слова, и в то же время весело смеясь, согнувшись под коровой, хотя все еще не без досады, которой она не могла полностью подавить.
— Разве я говорил неправду? Таких, как я, не нужно учить, как добраться до того, кто честно занимается ремеслом охотника за людьми. Я говорил, что все живущие в этих краях умеют быть благоразумными.
— Разумеется, ничего другого. Но правда становится такой сильнодействующей в твоих руках, что ее надо принимать вроде горького целебного напитка: с закрытыми глазами и малыми порциями. Тот, кто пьет его слишком резво, может и задохнуться. Я удивляюсь, как человек, так бдительно заботящийся о посторонних, столь неосмотрителен насчет тех, кого его отрядили охранять.
— Я не знаю, что ты имеешь в виду, Фейс. Когда это опасность угрожала долине, а мой мушкет не был на взводе?
— Доброе ружье более верно долгу, чем его хозяин. Может, ты имеешь законное право спать на посту, ибо мы, девушки, не знаем, что нравится капитану в таких делах. Но было бы удоб-нее, хоть и не по- солдатски, оставить оружие возле задних ворот, а самому пойти в комнаты, если уж тебе нужно стоять на часах и спать в одно и то же время.
Дадли выглядел таким смущенным, каким только мог быть человек с его характером и необузданным темпераментом, хотя упорно отказывался понять намек своей обиженной собеседницы.
— Ты не зря вела разговоры с заморским солдатом, раз так умно рассуждаешь о часовых и оружии.
— Он и вправду многому научил меня в этом деле.
— Гм! И каков же итог его уроков?
— А таков, что тот, кто спит возле задних ворот, не должен ни смело болтать о врагах, ни ждать, что девушки шибко ему поверят.
— В чем, Фейс?
— Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду его бдительность. Клянусь жизнью, случись кому-нибудь пройти позднее обычного возле ночного поста этого, мягко говоря, солдата, не видать бы его в качестве караульного нашего хозяйства во вторую половину ночи, которая прошла в грезах о вкусных вещах из кладовки мадам!
— Ты в самом деле приходила туда, девчонка? — спросил Ибен, понизив голос и обнаруживая равным образом и свое удовлетворение, и свой стыд. — Но ты ведь знаешь, Фейс, что до этого был утомительный дозорный объезд и что вчера пришлось потрудиться больше обычного. Тем не менее я снова караулил задние ворота вечером с восьми до двенадцати и…
— И хорошенько отдохнешь после этого, не сомневаюсь. Ну, а тот, кто бодрствовал в наряде весь день и устал, нуждается в подходящем наряде, когда наступает ночь59. Прощай, недремлющий Дадли. Если поутру раскроешь глаза, скажи спасибо, что девушки не пришили твою одежду к частоколу.
Несмотря на старания молодого человека удержать ее, быстроногая девушка увернулась от его объятий и, неся свою ношу по направлению к маслобойне, припустила по тропе, полуотвернув лицо, на котором торжество и сожаление боролись друг с другом.
Тем временем глава посланцев короля и подчиненные ему военные держали долгий и любопытный совет. Когда он закончился, первый направился в помещение, где Марк Хиткоут имел обыкновение проводить часть своего времени, не занятую тайными бдениями в вере или наблюдением за работниками в поле. С некоторыми околичностями, которые должны были замаскировать его истинные мотивы, агент короля объявил о намерении окончательно отбыть тем же вечером.
— Я посчитал своим долгом, как человек, приобретший опыт обращения с оружием благодаря кое- какому участию в европейских войнах, задержаться в твоем доме, пока угрожала опасность со стороны притаившихся дикарей. Не подобает солдатам говорить о своих намерениях, но прозвучи в самом деле сигнал тревоги, — поверь, если я скажу, что блокгауз легко не сдался бы! Я доложу тем, кто меня послал, что в лице капитана Марка Хиткоута Карл имеет верного подданного, а конституция — твердую опору. Слухи, по-видимому, ошибочного содержания, приведшие нас сюда, будут опровергнуты, и, несомненно, выяснится, что поводом к этому послужила какая-то случайность. Если представится случай остановиться на подробностях недавней тревоги, я верю, что мои спутники готовы оказать добрую услугу подданному короля. — Смиренный духом старается не говорить ничего дурного о своих ближних и не утаивать ничего доброго, — сдержанно отвечал Пуританин. — Если ты доволен тем, как тебя приняли в моем доме, то милости просим, а если долг или желание зовет тебя покинуть его, да пребудет мир с тобой. Было бы нелишне присоединиться к нам в молитве, чтобы Тот, кто бдит над ничтожнейшей из своих тварей, взял тебя под свою особую опеку и чтобы дикие язычники…
— Ты думаешь, дикари не в своей деревне? — спросил посланец, с неприличной поспешностью обрывая перечисление особых благословений и опасностей, которое его хозяин считал необходимым включить в прощальную молитву.
— Ты ведь не остаешься с нами помочь в защите и к тому же сомневаешься, что твои услуги могли бы быть полезны! — заметил Марк Хиткоут сухо.
— Хотел бы я, чтобы владыка тьмы крепко ухватил тебя и всех прочих отродий дьявола в этих лесах! — пробормотал посланец сквозь зубы. А затем, как будто им руководил дух, которого недолго можно было обуздывать, принял еще более развязный и естественный вид, решительно отказавшись присоединиться к молитве под предлогом спешки и необходимости лично присмотреть за действиями своих спутников. — Но пусть это не воспрепятствует тебе, достопочтенный капитан, вознести молитву от нашего имени, пока мы будем бодрствовать в седле, — заключил он. — Нам же предстоит еще переварить значительную часть прежде пожалованной нам смиренной благодати; и все же мы не сомневаемся, что, подай ты за нас голос, покуда мы одолеваем первые лиги60 лесных чащ, — и поступь коней не отяжелеет да и нам самим не сделается хуже от этой услуги.
Затем, бросив взгляд, полный едва прикрытого веселья, на одного из своих спутников, пришедшего сообщить, что лошади готовы, он поднял руку в прощальном жесте, с видом, в котором почтение, вызываемое личностью вроде Пуританина, смешивалось с привычным презрением к делам серьезного характера.
Семейство Марка Хиткоута, вплоть до самого последнего домочадца, с глубоким удовлетворением наблюдало за отъездом посланцев короля. Даже девушки, чья природа в моменты слабости пробуждала чувства более легкомысленные, с радостью избавились от кавалеров, неспособных усладить их слух и крохой лести без того, чтоб зачастую жестоко не оскорбить присущих им суровых принципов беззаботным и непочтительным упоминанием о том, что рождало в их сердцах священный ужас. Ибен Дадли с трудом подавил усмешку, с которой взирал вслед отряду, скрывшемуся в лесу; ни он, ни кто-либо из людей умудренных в такого рода делах не верил, что путники сколько-нибудь серьезно рисковали, покинув их столь
