поводу свершившегося факта? Тем более при посторонних. Это всего лишь означает потерю лица. Ведь ужасно не то, что Павел ушел. В конце концов, это его личное дело. Никто не имеет права держать его взаперти до тех пор, пока его вина не доказана. Да и потом, честно говоря, тоже. Для Перегуды страшно другое, то, что он не сумел удержать под контролем какого-то там Мамонтова. А ведь он его держал, постоянно держал – факт!
Достав сигареты, Горнин закурил, даже не подумав спросить у хозяина разрешения; здесь и без того было хорошо накурено, а пепельница полна окурков.
– Концерт закончен? – осведомился он, чувствуя удовлетворение. Перегуда промолчал, но его реплика в данной мизансцене была необязательной. – Тогда вы свободны, – отпустил маг-директор охрану.
– Зачем ты это сделал? – спросил Перегуда, когда они остались вдвоем, если не считать постепенно рассасывающегося фантома.
– В чем ты меня обвиняешь? Я не понимаю.
– Интриган.
– Коне-ечно! Ты бы на себя посмотрел, – Горнин пыхнул сигаретой. – А чего ты, собственно, так раздухарился?
– Он преступник.
– Это пока еще никто не доказал.
– Я докажу. Мы докажем! Вместе. И ты не сможешь от этого увильнуть! – заключил Перегуда торжествующе.
– Все-то ты меня обвиняешь. И то я, и се я. Кругом виноват. Только ты один у нас белый и пушистый. Как унитазный ершик.
– Не смей меня оскорблять!
– Да кто тебя оскорбляет? Если ты намекаешь на меня, так я, наоборот, – хвалю. Даже, можно сказать, завидую твоей чистоте и непорочности. Только вот что-то мне подсказывает, что нашей с тобой, Ромочка, дружбе скоро придет конец.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился Перегуда.
– Комиссию.
– Нет! Для этого нет никаких оснований!
– Это ты так думаешь.
Положение маг-директора подразумевает не только власть – большую, даже огромную, практически неограниченную, – но и многие сопутствующие ей прелести. Увы, существуют и ограничения, одно из главных – коллега-оппонент. То, что на него приходится постоянно оглядываться, – это еще полбеды. Но тот в самый неподходящий момент может захотеть снять с себя корону, и тогда второй автоматически лишается своей безо всякой надежды когда-либо снова ее примерить. Именно на это сейчас намекнул Горнин.
– Ты блефуешь!
– Пока что я размышляю.
– Что ты предлагаешь? Закрыть дело Мамонтова?
– С какой стати? Не вижу для этого никаких оснований.
– В таком случае стоит констатировать, что до сегодняшнего дня у нас было полное взаимопонимание. – Оно таким и останется, – как можно увереннее сказал Перегуда.
Ничего не ответив, Горнин принялся тщательно тушить окурок, короткими тычками давя его в пепельнице, и тихонько засвистел мотив 'Взвейтесь кострами, синие ночи'. Перегуда смотрел на него с окаменевшим лицом. Потом повернулся и направился к двери, бросив на ходу: 'Я пошел работать'.
Проводив его взглядом, маг-директор усмехнулся: намек был услышан и понят. Коллега надолго лишится душевного спокойствия.
Выйдя в коридор, некоторое время он ждал Марину, прислонившись спиной к стойкам лестницы, ведущей наверх. Когда та спустилась, задал только один вопрос:
– Ну?
– Не знаю, – ответила она.
– То есть как? – удивился маг-директор. Искренне удивился. – Что ты не знаешь? Он это или нет?
– Я и говорю – не знаю.
Тогда он решил сменить тактику. Подошел к ней, приобнял за плечо, прижал к себе и тихо, понизив тональность, так что получилось задушевно, сказал:
– Я тебя понимаю. Олень хорошо понимаю. Верь мне. Сам, знаешь ли... М-да. В общем, ты знаешь, как я отношусь к Паше. Я ему зла не желаю и не сделаю. Ты мне веришь?
Говорил, а сам прислушивался к ее состоянию, решая про себя – давить на нее или пока не стоит. Она ж почувствует. Она вообще такие вещи хорошо чувствует. И эти его сомнения сейчас – тоже.
Она кивнула.
– Только вопрос очень серьезный. Чтобы его защитить, мне нужно знать правду. Всю правду. Иначе такого можно нагородить!.. Скажи мне как есть.
– Я не уверена, – произнесла она и отстранилась.
Он не стал настаивать и позволил ей увеличить дистанцию.
– В чем ты не уверена? – мягко спросил Горнин.
– Что это он. Вообще не уверена.
– В каком смысле 'вообще'?
– Здесь и там, в банке. Что-то не то.
– Подожди. Это крайне важно. Ты уверена... То есть... Тьфу, черт! У тебя есть сомнения?
Марина снова кивнула.
– Вот как. Интересно. Ладно. Можешь, если хочешь, уехать. А можешь подождать меня в машине. Думаю, минут через сорок или час я освобожусь. Подождешь?
– Ладно.
Когда он вернулся в лабораторию, Роман Георгиевич даже не посмотрел в его сторону, продолжая работать. И только минут через пять, когда Горнин уже ввел данные для тестирования, тот сказал:
– Зря ты так. Я не хотел тебя подставлять или, хуже того, обидеть. Сам понимаешь, мне это ни к чему. Мы с тобой одной веревочкой связаны.
– Тогда я не понимаю твоих действий.
Перегуда ответил не сразу. Некоторое время он смотрел то на один, то на другой экран, не то что-то прикидывая по поводу того, что там появлялось, не то формулируя ответ.
– Хорошо. Я скажу. Не хотел тебя раньше времени волновать...
– Вот спасибо-то!
– Через несколько дней все стало бы ясно. Но события начали развиваться совсем не так, как я предполагал.
– А яснее нельзя? – сварливо осведомился Горнин. Он с некоторым удивлением увидел, что аппаратура легко прошла первый тест, показывающий, что система работает штатно. Правда, тест был из самых простых. Он загрузил следующий.
– Можно. Но для начала скажу, что я не хочу в отставку. И ты не хочешь! Поэтому давай не будем хвататься за вилы и устраивать бог весть что. Я хочу сделать так, чтобы всем нам, тебе и мне в том числе, было лучше.
На экране цифры показывали, что идентичность М-воздействия, обрушившегося на этого парня – как его, кстати, зовут? – и Мамонтова уже достигла восьмидесяти одного процента. Учитывая, что погрешность в такого рода анализах никак не меньше семи процентов, а в действительности и все десять, порой и больше, то результат вплотную приближался к своему естественному максимуму. Но Марина сказала: 'Не уверена'. Неужели Рома все же пошалил с аппаратурой? Надо было ехать в Подольск.
– Давай без лирических отступлений! Сказать честно, я от тебя сегодня уже устал. Как-то вдруг тебя стало очень много. Или ты решил перетянуть одеяло на себя?
– Брось ерунду пороть. Хотя при известных условиях, может, и не отказался бы, но сейчас не тринадцатый век и даже не девятнадцатый. Мир оказался очень небольшим. Я сделал открытие.
– Чего ты сделал? Узнал, что Земля круглая?
– Можешь называть это волшебной палочкой. Доводилось слышать про такое?
