«Штандарта», стоявшего в порту. Приятно было попасть на свою милую яхту. В 10 час. была отслужена обедня. Завтракали в 12 ч. Отправился в 3 часа на паров. катере на: «Ослябя», «Орел», «Бородино», «Суворов» и «Имп. Александр III». С предпоследнего смотрел на взрывы контр-мин. Дул свежий NW и поэтому волна ходила на рейде крупная и приставать было трудно. К вечеру стихло. В 8 ч. был обед всем адмиралам и командирам судов 2-й эскадры Тихого океана, красиво стоявшей несколькими колоннами на рейде. Разговаривал с ними на палубе, ночь была ясная, но прохладная.

Маленькое «сокровище» было помещено в каютах Мамa.

Через одиннадцать лет «маленькое сокровище», наследник, начнет свой первый дневник. Об этом с улыбкой напишет Александра Федоровна на фронт, в Ставку, государю, с улыбкой, потому что у Бэби нет времени, он торопится и «днем описывает обед и отход ко сну». «Передай Алексею, — напишет в ответ отец, — что я очень рад, что он начал писать свой дневник. Это научает ясно и кратко выражать свои мысли».

Это очень существенное замечание. Стало быть, государь всерьез считал свой «Дневник», это приложение к камер-фурьерскому журналу, собранием мыслей?! «Проснулся солнечным утром…» «На станции встретило все начальство и депутации…» «Смотрел на взрывы контр-мин…» Понятно, что в таком контексте даже тропарь «Спаси Господи» или «Господи, помоги и спаси Россию!» кажутся мыслью оригинальной и неожиданной.

Было бы наивно на основании одного лишь «Дневника» представить себе жизнь русского императора этакой приятной жизнью дорогого гостя, о котором все заботятся, стараются развлечь, и на котором лежат только легкие обязанности дружеских общений, прогулок, обедов и приемов. За царя, за право влиять на него, вкладывать в него свои мысли, делать орудием в осуществлении своих желаний, соперничало великое множество народа. Плотно окруженный светской и свитской челядью, многообразной родней, иностранными агентами, «Божьими людьми», ловкими авантюристами, он был раздираем на части, он постоянно стоял перед необходимостью выбрать чью-то сторону и по возможности предсказать, как это будет оценено противоположной стороной. Но вся эта борьба «за него», как свидетельствует «Дневник», происходила «вне его», была элементом жизни внешней. Это поразительно, если похвала в «Дневнике» редкость, то брани, порицания, осуждения, резкости совсем нет! Жена честила неугодных «скотами» и «мерзавцами», судила о людях резко и безапелляционно. Он же, зная, что его слово казнит и милует, возвышает и низвергает, был сдержан даже в личном «Дневнике». Сдержан или неподвижен? Иногда кажется, что привычка к перемещению в пространстве, эти обязательные ежедневные прогулки, заменяли внутреннее движение, внутренне он совершенно неподвижен. Человек-символ обречен на эту трагическую неподвижность.

Идет война, война складывается неудачно, но в ее сюжетосложении он никак не участвует; да, его куда-то тянут, толкают, пугают, сулят, надувают, он участвует в принятии ответственных решений, но в нем нет не только азарта игрока, но и азарта болельщика. Он как король на шахматном поле, фигура главнейшая, но с очень короткой сферой активных действий, все обширное поле, простреливаемое из конца в конец любым «офицером», для него лишь пространство для созерцания борьбы за его жизнь и благополучие.

С Дальневосточного театра приходят трагические вести, царь начинает догадываться, что ему, быть может, не говорят всей правды. Но мыслей о том, почему положение складывается именно так, мыслей о том, что следует предпринять для изменения ситуации, на страницах «Дневника» не появляется. Мысли обо всем этом существуют как бы вне его, ему их приносят, он выбирает…

Дневник императора.

1-го октября. Покров Пресвятой Богородицы.

Погода была серая и прохладная. В 11 час. поехали к обедне. Завтракал Андрей (деж.). Принял Мирского, гулял и в 6 час. принял Коковцева. Читал много. Обедал в спальне.

Наступление наших войск к Лаояну было остановлено японцами; наша армия несколько отошла назад. Потери у нас по-видимому большие.

Русские войска терпели, пока еще только на суше, одно поражение за другим в строгом соответствии с оборонительно-отступательной стратегией командующего Куропаткина.

В многодневном сражении под Лаояном стойко дравшиеся русские войска уже добыли победу, но командовавший из фанзы[2] полководец не мог и представить и вообразить такого чуда, а потому и не помышлял о том, чтобы пожать ее плоды. Японская пехота под Лаояном была вдрызг истрепана, конницы, умеющей отступление противника превратить в бегство, японцы не имели, резервы для решительного склонения чаши весов в нашу пользу у Куропаткина были, и все-таки приказ был отдан на отступление.

«Инициатива есть важнейшая добродетель полководца».

«Сосредоточенность сил — лучший залог победы».

Все азы военного искусства, записанные в уставы и наставления, забыты, как забыто и предупреждение Скобелева о том, что Куропаткин, служивший со Скобелевым и высоко им ценимый как штабист, не годится «на первые роли», как человек, не обладающий волей, твердостью и решимостью, необходимыми для осуществления задуманных операций.

Не почерпнув решительности и твердости в опыте генерала Скобелева, Куропаткин вполне мог бы призанять недостающих боевому генералу качеств у более чем твердой Александры Федоровны, обнаружившей в полной мере, правда на германской войне, способность управлять и войсками, и министрами, и верховным главнокомандующим.

А неожиданную твердость и решительность на японской войне обнаружила не Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса, а ее соплеменница Каролина Мария Юзефа.

Дед, едва отбив атаку командира полка и его наглого помощника, был вынужден открыть «второй фронт», и против кого?..

Ст. Борзя. Октябрь. 1-е ч. 1904 г.

Дорогая деточка Кароля!

После моего последнего письма к тебе я получил от тебя уже три письма, а сегодня получил и открытку. Вижу, моя дорогая, как ты страдаешь и терзаешься, какое тяжелое душевное состояние переживаешь.

Если бы ты знала, как горько и больно это знать!

Но что же делать, милая? У тебя явилась мысль ехать сюда, и ты спрашиваешь меня, можно ли это сделать. Ты с нетерпением ждешь моего ответа и просишь ответить не умом, а сердцем. Но я, милая Кароля, не могу ответить только сердцем, я должен поэтому дать тебе два ответа.

Я думаю, тебе не нужны мои уверения в том, что был бы несказанно рад видеть тебя, обнять, расцеловать. Конечно твой приезд сюда дал бы мне много счастья и хороших минут. Я не хочу даже справляться о законах, не хочу принимать во внимание то, как к этому отнесется мое начальство. Это для меня безразлично, и лично я не испугаюсь никаких для себя неприятностей. Но меня тревожит мысль о том, с чем для тебя, моя дорогая, сопряжена будет эта поездка. Мне страшно подумать, что ты должна будешь одна ехать такую даль и подвергаться в дороге всяким случайностям; страшно подумать, что, приехав сюда, ты должна будешь жить в дурной и неудобной квартире во время здешних ужасных ветров и морозов. Но главное, конечно, это неизвестность нашего положения. Ведь мы все время держимся наготове к выступлению. Что же будет, если через несколько дней после твоего приезда полк будет выступать в поход, а ты должна будешь опять одна совершить обратное путешествие? Ведь об этом подумать ужасно. Или еще хуже — ты приедешь сюда и узнаешь, что два-три дня тому назад наш полк ушел. Как ты будешь чувствовать себя, дорогая, и что мне придется передумать и перечувствовать за твою судьбу?! Даже если

Вы читаете Жребий № 241
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×