звали в гости, но как-то неубедительно, спрашивали, не собирается ли она на работу, — впрочем, какая уж тут работа. Отец Петр хотел следующего ребенка, но Люда отрезала: «Я не свиноматка». И Петя пока успокоился.
Телефон, хотя все московские его теперь знали, звонил крайне редко, только самые близкие друзья, да и то все больше отцу Петру, а Люда была его секретарем. Так прошел еще год. В церкви начались службы, но Люда по-прежнему туда практически не заходила — как-то не лежала душа, – а все думала, в какую школу отдавать Анечку, в этом же поселке или возить подальше, в частную, как вдруг Петина мама, посетив их однажды, сказала, что ребенку нужно давать нормальное образование, и настояла на том, чтобы Анечку забрать к себе и учить ее в хорошей московской школе с языками и обществом.
Люде жалко было отдавать дочь, но все-таки она уступила. Анечка бабушку сильно любила и очень обрадовалась, сразу же начала складывать игрушки, книжки. Дома стало совсем пусто.
Тут телефон наконец зазвонил, и позвали к телефону не отца Петра, а Петю или Люду — одноклассники встречали десятилетие их выпуска, времечко шло. Отец Петр проявил твердость, сказал, чтобы Люда обязательно ехала, посмотрела на людей. «А то в этой глуши совсем ты у меня соскучилась». А Федя один вечер поживет и без мамы. Только Люде уже вообще ничего не хотелось.
Но она все-таки поехала. На вечере одноклассников все в общем оказались такие же, только немного постарше. Там же был и Женя Симонов, он уже второй раз развелся, но все равно был самый приятный на вечере человек, может быть, потому, что все время просил Люду спеть. И Люда пела. Она распелась, да и от коньяка голос у нее всегда мягчал, делался просторней. К концу вечера Женя от нее не отходил и даже поехал провожать на станцию. Когда Людина электричка подошла, и надо было садиться, Женя, как в плохом кино, сказал ей: «Останься». И сжал локоток. Но Люда, как в кино получше, промолчала, локоток освободила, вошла в вагон и села у окошка. Отец Петр встречал ее на станции, Люда приехала на последней электричке. Стояла тьма хоть глаз выколи, и страшный холод, рука у Пети была совершенно ледяная.
Дальше почти ничего не известно. Известно только, что вскоре после этого Людиного выезда в свет отец Петр, вернувшись поздним вечером домой из Москвы, куда ездил по делам храма, не застал дома ни жены, ни сына. На кухне лежала подробная записка, что ему есть и пить, и больше никаких объяснений. Отец Петр не поел и не попил и, несмотря на поздний час, побежал к соседям. Соседи ответили, что видели, как Люда с маленьким Федей на руках шла на станцию. Тогда отец Петр позвонил Людиной маме. Она отвечала туманно, но в трубке как будто послышался детский плач. Отец Петр закричал на тещу, и та призналась: «Да, Люда у меня, а больше ничего сказать не могу». Но тут к телефону подошла Люда и сказала спокойно: «Петенька, никогда сюда не звони. Жить с тобой я больше не буду».
Так прошло два года. Что делала в это время Люда, неясно, но спустя два года она решила вернуться в деревню Пыпино. Она шла с чемоданом и за ручку с Федей со станции и вдруг увидела золотые купола. Это был тот самый храм, храм отца Петра, только уже отреставрированный. Люда пошла быстрее, и Федя бежал за ней и смеялся, он думал, что мама решила с ним поиграть, побегать. Люда почти вбежала в церковь и тут же увидела своего Петю: он как раз стоял с крестом на амвоне, а народ шел и прикладывался к кресту. Люда смотрела на него и не понимала — это был тот же отец Петр, но в чем-то очень изменившийся. Тут Федя сказал громко-громко, на всю церковь: «Хочу такую же шапочку». И показал на батюшку. И Люда поняла: вот что изменилось, шапочка, раньше отец Петр служил простоволосый, а теперь в шапочке. И она даже вспомнила, как эта шапочка называется — клобук. Пока ее не было, Петя стал монахом.
Алипий и Антоний
Иеромонах Алипий женился. Вот женился бы ангел, это было бы достойно удивления, а тут — подумаешь, иеромонах. Удивительно было не это, удивительно было то, что у него, как и в прежнее неженатое аскетическое время, оставалось множество духовных чад, и число их с каждым годом росло.
Им он, конечно, не рассказывал, что каждый вечер возвращается не в одинокую московскую квартиру, а к любимой жене. Детей же у них, по милости Божией, не было. Эта ложь как будто ничему не мешала, и нарушение обета не отражалось на его служении. Отец Алипий оставался также добр, сердечен и глубок, как прежде, как всегда. Как он сохранился, за счет чего? Может быть, за счет дара неосуждения или смирения (он был смирен). А может быть, не так уж и сохранился, просто люди до того истосковались по человеку, который их просто внимательно выслушает, что им было не до тонкостей, не до разборов. А может, и вовсе все было не так. Антоний, Антоний, то суды Божии!
Любушка
1. Любушка была старушкой. Она ходила в чистом платочке, чулочках, старалась не садиться, не ложилась, почти не спала и ночами плакала. Слезы по ее щекам лились прозрачные, как вода. Пальчиком она все время что-то писала на ладони, только никому не рассказывала что. Если кто-нибудь просил ее помолиться и говорил имя, она и имя тоже записывала на ладонь. Это был ее помянник.
Но иногда писать она переставала, начинала сердиться, отмахивалась от кого-то левой рукой, топала и говорила: «Уходи!» Никто не видел, кого она прогоняет, но все догадывались.
2. Один человек часто выпивал и тогда сильно обижал свою жену. Так-то он был тихий, а как напьется — зверь. Однажды жена до того обиделась, что уехала в город к маме. Наутро этот