поместье Водрея на подмостках самого изысканного и аристократического театра прошла премьера пьесы — премьера, о которой автор мог только мечтать. Мадам де Полиньяк даже попросила разрешения у королевы оставить на время ее королевских питомцев, чтобы присутствовать на столь знаменательном событии.

Уже на следующий день окружение королевы вновь принялось за работу. Теперь ее убеждали в том, что пьеса не представляет больше никакой опасности, после того как автор внес некоторые изменения. Королева уговаривала мужа дать еще одно разрешение. Ни Людовик XVI, ни сама Мария-Антуанетта не испытывали желания проверить, какие именно изменения внес Бомарше. В этих условиях произведение, которое подверглось лишь небольшой переделке, победило цензоров и 27 апреля 1784 года первый спектакль был дан на сцене Комеди Франсез. Скандал, который за ним последовал, вызвал у Марии- Антуанетты недоумение и удивление. «Королева полагала, что Париж увидит в спектакле лишь несколько сатирических и фривольных сцен, после того как ее убедили, что вымарали все вольнодумные эпизоды. Автор, убежденный в безопасности своего творения, сидел в почетной ложе уже на первом спектакле, — рассказывает мадам де Кампан. — Все чувствовали, каким бы ни был восторг публики, автору это не принесет ничего хорошего. Вскоре после премьеры Бомарше был заключен под стражу, тогда как его пьеса произвела настоящий фурор. Королева высказала недовольство тем особам, которые помогали автору „Женитьбы Фигаро“ в получении королевского разрешения. Упреки касались непосредственно Водрея и были направлены лишь на то, чтобы заставить его играть по другим правилам. Жестокий и властный характер друга фаворитки обернулся против него немилостью».

Вне всякого сомнения, что именно в течение этих месяцев, которые последовали за отъездом Ферзена в путешествие с Густавом III и одновременно до премьеры скандального спектакля, дружба королевы с мадам де Полиньяк начинает ослабевать. Любовь, которую она испытывала к молодому шведу и которой она останется верна до последних дней, полностью поглотила ее, не оставив в сердце места для романтической дружбы со своенравной герцогиней. Во время поездки в Фонтенбло королева обращает внимание на одну из своих фрейлин мадам д'Оссен, и таким образом мадам де Полиньяк отступает на второй план. «Мадам д'Оссен становится моей преемницей, — горестно отмечала она. — Я делаю все возможное, чтобы сохранить расположение королевы, посвящаю ей все свое время, выполняю все ее капризы». Можно лишь удивляться, как могла эта женщина, напрочь лишенная ума и обаяния, добиться успеха у королевы. Никто не думал, что эта «крайняя свобода, которая царила в ее душе, страсть к развлечениям и шуткам будут отмечены королевой». МарияАнтуанетта продолжала встречаться с мадам де Полиньяк и сохранила с ней дружеские отношения, но в них уже почувствовали холодок. Интрига, связанная с назначением де Калона на пост верховного смотрителя, явилась первым сигналом полного разрыва.

Мария-Антуанетта казалась очень огорченной, поскольку де Флери и д'Ормессон испытывали явные трудности, занимая этот пост. Де Флери лишь увеличил недостачи, связанные с расходами на войну в Америке, д'Ормессон же потерпел полную неудачу. Государство находилось на грани банкротства, в финансовых кругах назревала паника. В октябре 1783 года, когда министр принял решение увеличить арендную плату для частных владельцев, это вызвало протесты и негодование в финансовой и промышленной среде. К большому облегчению Людовика XVI в пятницу 31 октября д'Ормессон подал в отставку. Выбор кандидата на столь деликатную должность был нелегкой задачей, поскольку решение надо было принять в самый короткий срок. Промышленники и финансисты видели на этой должности Калона, который был тесно связан с их средой. Возможно, он смог бы тогда занять этот пост, если бы не противодействие Морепа. Сразу после отставки д'Ормессона королевский казначей, господин д'Арвелей, говорил с Верженом от имени всех финансистов страны. Уговаривая его назначить Калона на этот важный пост, он получил обещание и уверение в том, что сам министр не имеет ничего против этой кандидатуры, если только он не будет единственным ее защитником.

«Д'Арвелей сразу же пришел к мадам де Полиньяк, которая протежировала Калона, чтобы убедить ее в том, что не стоило рассчитывать на Вержена и им следовало бы найти другую поддержку, — рассказывал Ожар. Она обратилась к барону де Бретелю, который в тот же день пошел с ней к королеве, чтобы начать переговоры по поводу Калона. Сначала королева была совершенно безразлична к этому вопросу; она велела прийти им завтра, в пятницу, в тот же час, чтобы поговорить об этом с королем. И наконец, после волнующих переговоров все же удалось получить от Его Величества назначение Калону». Секретарь королевы, Ожар, в свое время был тесно связан с Морепа и находился в прекрасных отношениях с Верженом, а также с самим Калоном и с высокими финансовыми кругами, и теперь надеялся, что назначение нового министра, умело сфабрикованное мадам де Полиньяк, заставит Марию-Антуанетту вскоре пожалеть о своем решении. Разумеется, Полиньяки были очень заинтересованы, чтобы один из их друзей занял этот пост, и именно это объясняло настойчивость мадам. Убедить королеву в необходимости назначения было непросто, поскольку тогда она была гораздо больше занята внешней политикой. Тем не менее Людовик XVI выбрал бы Калона и без вмешательства королевы и ее друзей. В той обстановке финансового кризиса Калон был единственным человеком, способным восстановить доверие. И к тому же давление со стороны финансовых кругов было гораздо более сильным и существенным, чем просьбы приближенных королевы. Однако Мария-Антуанетта была уверена в том, что сыграла решающую роль в решении этого вопроса и, как справедливо отмечал ее секретарь, очень скоро пожалела о своем решении.

«Она никогда не простит себе этой фатальной ошибки», — утверждал Ожар. Мария-Антуанетта поделилась своим разочарованием с братом. «То что вы говорите мне о мадам де Полиньяк и ее друзьях, совершенно естественно, но я весьма далек от мысли, что они ошибались насчет Калона, — напишет он ей позже. — Наоборот, они прекрасно знали, кого хвалили, они знали, что этот человек посвятит всего себя тому, чтобы защитить их».

Двор находился на отдыхе в Фонтенбло. 1 ноября королева, при полном параде, немного уставшая и измученная началом новой беременности, ужинала. На следующую ночь у нее вдруг начались внезапные боли и произошел выкидыш. Этот случай, очень взволновавший весь двор, только ускорил официальное назначение Калона, которое состоялось 3 ноября. 13-го королева вновь появилась в обществе. В тот день она позвала к себе барона де Бретеля и сказала ему: «Барон, поговорим о вашем деле, потому что это и мое дело». Тогда они очень долго разговаривали о будущей пенсии господина Амело, министра королевской свиты, а также о ее желании видеть самого Бретеля на этом посту. Королева высказала свое пожелание мужу, однако оно имело очень мало веса, поскольку Людовик XVI и Вержен в любом случае собирались назначить Бретеля на этот пост. Тем не менее Мария-Антуанетта польстила себе, думая, что это была целиком и полностью ее заслуга.

Через несколько дней Мария-Антуанетта снова вошла в свой привычный режим, однако посчитала необязательным возобновлять интимные отношения с королем в течение нескольких месяцев, несмотря на «его огромное желание иметь второго сына».

Мария-Антуанетта не возобновляла супружеских отношений с супругом, а здоровье наследника вызывало серьезные опасения врачей. Уже четыре месяца мальчик не прибавлял в весе. В мае у него отказала мочевыводящая система, маленькое тельце стало невероятно худым, начались приступы лихорадки. Врачи не могли ничего понять, однако выглядели довольно уверенно и с завидным спокойствием смотрели на столь странный случай: они считали, что их уверенность может укрепить ослабленное тело принца, жизнь которого была гораздо более драгоценна, чем диета короля и привычки королевы. И драгоценность эта только возрастала в цене ввиду странных платонических отношений короля и королевы. Людовик XVI не мог сдержать слез, когда состояние мальчика улучшилось. Что же касалось королевы, «она не подозревала, какая опасность грозила ее ребенку, — утверждал маркиз де Бомбель. — У нее было очень доброе сердце, она очень любила своих детей, но ее рассеянность мешала проявлениям чуткости и нежности». Оптимизм врачей ее успокаивал. Тогда она с нетерпением ожидала возвращения Ферзена из поездки. Густав III решил вернуться в Швецию, заехав по дороге во Францию. Безусловно, у него были намерения подольше задержаться в Париже. Мария-Антуанетта была знакома с ним и очень обрадовалась, узнав о его визите. Ей так не терпелось увидеть Ферзена, что она даже попросила его оставить короля и приехать в Версаль раньше его. Немногословный дневник Ферзена сообщает нам, что он написал ей 18 и 21 мая. «Я не могу приехать раньше своего государя», — пишет он в письме, адресованном Жозефине, под номером 27.

7 июня граф Дага явился ко двору как снег на голову. Охотясь в окрестностях Рамбуйе, Людовик получил срочную депешу от королевы, что король Швеции прибыл в Версаль. Король тут же отправился в замок. Однако он не нашел там ни одного слуги, чтобы переодеться. В довершение ко всем несчастьям исчез

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату